Чтение онлайн

— Мам, я подрасту — будем ходить вместе?

— Нет, так не получится. У каждого свой путь. Встречаться — это будем. Чтобы не забывать.

Я огорчаюсь, но тотчас же вспоминаю Сардика, какой он вороной и гладкий, и морда ох какая лукавая. У деток память не дальше завтрашнего утра, говорит тетушка, оттого они и печалятся редко. А может быть, они заранее все знают? О том, что конец любой истории, что бы ни стряслось в ее середине, всегда обязан быть хорошим?

Я потряс головой и совсем очухался.

— Дама Мириэль, я ведь городской житель, откуда во мне сельские картинки?

— Ну, может быть, из других каких-нибудь жизней, — говорит она. — Параллельных или аккордных, то есть расположенных на полтона-тон выше или ниже вашего.

Дальше мы шли весело. Я наконец-то выпросил у Дамы часть ее поклажи. Для этого она растянула горло своей торбе, вынула пеструю матерчатую сумку и сложила в нее мешок со сменной обувью, той самой, на каблуке, коробку с пирожками, полупустой термос, аптечку, прозрачный пакет с платьем… ее рюкзак обладал теми же трансцендентными свойствами, что и багажник незабвенной Дюранды. Я перекинул длинные сумочные ручки через плечо и попробовал оторвать от земли то, что осталось.

— Как вы такую тяжесть волокли!

— Ну, я, разумеется, не монгольский батур, который правой рукой опрокидывает в себя полный котел кумыса, а одной левой вытягивает свою лошадь из болота. Однако же моя сила еще не совсем поистратилась!

Дальше я двигался все-таки с меньшими угрызениями свой мужской совести. Ветер расчесывал мою буйную гриву, и как-то само собой мне пелось во всю глотку. И вот — ура! Макушка горы с вытоптанной растительностью. На ней стоял жестяной сундучок: в таких, как я помню, ездила моя контрабандная карамель. Я открыл его: многочисленные дурацкие записочки типа «Пьер и Анна добрались сюда пятого мартобря не знай какого года в чистоте и целомудрии», мятая пачка с одной сигаретой, полудохлый одноразовый шприц, брелок в виде коньячной бутылочки, игрушка на присоске, из тех, что лепят на ветровое стекло — голая дева в трудновообразимой акробатической позе. И всякая прочая ерунда, претендующая на символическое глубокомыслие.

— Мне-то мечталось, что мы с вами единственные покорители полюса, — разочарованно сказал я Даме Мириэль.

— Пусть мечтается и дальше, — ответила она. — Для каждого, кто перевалил через гору, так оно и есть. Кроме меня. Ну, мне главное — не покорить, а дотащить.

С этими словами она перевернула свой долгий мешок кверху ногами, и оттуда выкатились те голыши цвета асфальта.

— Добро бы самоцветы, — заметил я полушутя. — Что это за порода?

— Образцы минерала под кодовым названием «Камень запазушный», — пояснила она, подбирая те из них, которые удрали в сторону, и водворяя на верх получившейся аккуратной пирамидки.

Откуда ни возьмись, явился, гордо постукивая толстым хвостом по ноге, огромный волчара, почти белый, только по хребту шла более темная полоса. Улыбка у него была, однако, чисто собачья, равно как и прочие ухватки: обнюхал меня, лизнул руку Мириэль, затем молодцевато задрал ногу на каменную кучу и окропил ее со всех сторон. Уселся перед нами, с чувством хорошо исполненного долга внюхиваясь в симфонию запахов, которую источала моя сума.

— Разрешите представить: это Джаухар, охранитель здешних мест. Выдайте ему пирожка из запасов, да и сами поешьте. Внутри нести легче, чем снаружи. Мы тут рядом. Хотите — по краю котловины пойдем, а хотите — на дно спустимся.

— А куда теперь?

— Вот, смотрите.

Я проследил за ее рукой. Отсюда открывались мощные горные массивы, складки земной коры без следа пешеходных троп, лесистые вершины и туманные дали. На многих горах были снеговые шапки, одна, самая близкая…

Да, конечно. То было здание теплого белого цвета, от солнца на него падали розоватые и золотистые блики, от снега — лиловые тени. Приостренное и устремленное вверх, как воздушный корабль, оно широко село на склоны своим нижним ярусом, опираясь на них дугами сквозных переходов и галереями внешних колоннад. Первобытное, как сама природа, и изящное, как цветок; стрельчатые прорези окон и сердцевидные арки создавали впечатление резьбы по слоновой кости.

— Вот это и есть мой дом, — сказала она.

Я шел по краю каменной чаши налегке, хмельной и влюбленный, мои кудри стелились по ветру, чуть не срывая в головы мою многозначимую повязку, а лицо моей Дамы омывалось солнечными лучами и на глазах светлело и молодело. Волкопес трусил следом, высунув розовый язык и благодушно посмеиваясь над нами обоими.

А Дом Странников все рос и рос и, наконец, закрыл собою горизонт.

Мы сняли обувь у порога, сложили тяжесть с плеч и вошли. Перед нами открылось как бы ожерелье небольших круглых комнат, почти одинаковых, с алебастровыми узорчатыми потолками — из сердцевины каждого свода свисала на цепи люстра — и прохладным, гладким полом, чей цвет и вид был как у медовых сот.

Много низкой мебели непонятного назначения: может быть, служащей лишь для того, чтобы поддерживать плоские или удлиненные вазы с диковинными растениями — почти все из них цвели — или не менее нарядные фолианты. Еще я видел камни, яркостью и красотой не уступавшие цветам и книгам: друзы аметистов и рубинов, глыбы авантюринов со звездами блесток, отполированные срезы, на которых проявился фантастический рисунок лесов, водопадов и руин. За зеркалом одного такого камня обнаружилась целая пещера: взгляд погружался внутрь и нехотя возвращался назад.

Еще были здесь какие-то не виданные мною гобелены на стенах — роспись по тонкой коже, прихотливые узоры, что перетекали друг в друга и двигались неразрывно с мыслью. Тонкие арабески перемежали узор и казались миниатюрами на пергаментах; казалось, что ты вот-вот поймешь язык, воплощенный в чертах и завитках, но связанное развязывалось, схваченное снова ускользало.

Огромные пятнистые кошки, прекраснейшее подобие гепардов, пошли за нами двумя следом, легко ступая стройными лапами. На их спинах была сложена одежда — плащи и длинные, до полу, рубахи с поясом — в знак того, что надо облачиться в них, прежде чем идти дальше.

А дальше был центральный зал, тоже круглый, с прозрачным куполом. Две темные дубовые балки рассекали его крестообразно. В узорах ковра на полу собрались все оттенки зеленого цвета: незрелый лимон и спелое антоновское яблоко, пронзительность весеннего листа и темнота зимней хвои, хризолит и изумруд. Узкое поперечное окно бежало вдоль всей стены; оно было без стекла, в него без помех заглядывали горные пейзажи и втекал воздух. Следя за его движением, я понял, что вся округлость Дома подчинена некоей многоугольности, кратной не только четырем, но и шести, может быть, восьми.

Ибо если в окрестностях зала царили поистине женские нежность и мягкость, то в нем самом было нечто прочитываемое как мужество. Или отвага. Или жертвенность. Ничего излишнего не было ни вдоль стен, ни на ковре, только посередине во вросшей в пол чаше стояло деревце-бонсай, причудливо скрученное, с плоской кроной, листьями с ноготок и бледными цветами.

— Нет, с ним это сделано не нарочно, — покачала головой Дама. — Оно само по себе плохо растет. Когда-то внизу были ходы, выточенные быстрой водой, колоннады, целые дворцы — настоящий подземный город. Потом все опустилось, и реки промыли себе новые русла, но у корней дерева уже не стало воды, той самой, из которой оно выросло. А другая влага, не из сердца земли, ему не годится.