Чтение онлайн

Мать Чарльза, Лилиан, была женщина не простая. Она выросла в семье новоанглийских трансценденталистов и увлекалась всем, что связано с духовным внутренним миром. Миссис Картер могла по три часа кряду спорить об избирательном праве для женщин; кроме того, была подвержена обморокам, аллергиям и повышенной нервной возбудимости. За один год она посетила пять врачей. Невролог сказал, что у нее в организме недостает фосфора, поэтому нервные клетки неправильно проводят электричество. Специалист по соматической гигиене прописал постельный режим, дабы восполнить энергию, потраченную на постоянные размышления и переживания. Психоаналитик пытался выудить подавленные воспоминания о конфликтах с родителями. Гипнотизер усыпил пациентку, снимая чрезмерное эмоциональное напряжение, а медиум провел сеанс, дабы избавить ее от вредного воздействия потусторонних сил.

– У меня очень, очень много неврозов, – заявила миссис Картер в малой гостиной, куда мальчиков пускали с условием не открывать рот.

– У меня тоже, – сказала миссис Оуэнс, не желая уступать первенства.

– Меня пригласили в Бостон для исследований, – произнесла миссис Картер, посрамив миссис Оуэнс. Со стороны остальных гостей посыпались вопросы. Не примкнула ли она к теософам? Или это что-то более традиционное?

На самом деле Лилиан Картер ехала в Бостон в качестве пациентки доктора Джеймса Джексона Патнема, психоаналитика и профессора Гарвардского университета.

– Профессор рекомендовал мне свой труд, – объяснила она, гордо демонстрируя «Психотерапию нервных расстройств» с автографом автора.

– О-о, психотерапия, – протянула миссис Оуэнс, сочувственно надув губки. – Это было модно… несколько лет назад.

– Нет, нет, методика совсем новая. Честное слово. – Миссис Картер взглянула на мужа, ожидая поддержки.

– Ну… – Мистер Картер встретился глазами с женой и решил не рисковать. – Безусловно.

Чарльз, которому исполнилось уже почти девять, с растущим интересом слушал разговор. Надолго мама в Бостон? Возьмет ли его с собой? Он взглянул на Джеймса – брат, тихонько мурлыча себе под нос, листал «Деяния знаменитых людей» в кожаном переплете. Чарльз едва не шепнул: «Джеймс, слушай внимательно», но побоялся, что его выставят из комнаты. Разговор перешел на другую тему, однако Чарльз до конца вечера ловил каждую фразу, пытаясь понять – действительно ли мама уезжает?

Несколько вечеров спустя она присела на краешек его кровати и объяснила, что они с братом останутся не одни: есть отец и фрейлейн Рейнхардт, и, разумеется, остальные слуги.

– Держись, – продолжала она. – Джеймс во всем берет с тебя пример.

Чарльз глядел, как мать теребит нитку жемчужных бус.

– Он такой маленький, что будет спрашивать, почему я не беру его с собой.

Тут Чарльз задумался и задал другой вопрос:

– Когда ты вернешься?

– Очень сложно ответить, Чарльз. Пока неясно. Понимаешь, доктор Патнем сравнивает жизненный опыт с «Божественной комедией».

Она кивнула, и Чарльз кивнул в ответ, показывая, что понял. Перед сном мать всегда разговаривала с ним таким вот заговорщицким тоном, словно они в сговоре.

– Врач, как Вергилий, ведет тебя по кругам твоей эмоциональной жизни, и подавленные воспоминания смываются водами Леты.

Мать всегда не говорила, а вещала, к досаде части окружающих, и сопровождала свою речь драматичными жестами, об источнике которых Чарльз почти не догадывался, поскольку еще не бывал в театре. Описывая психоанализ, она взмахивала кончиками пальцев и морщилась, как от боли.

– Стенающая душа проходит через озеро огня, но надо преодолеть отчаяние, – (задумчивый взгляд вдаль), – чтобы обрести, – (вздох облегчения), – скрытые внутренние возможности.

Чарльз видел жесты и выражение лица, слышал звук голоса, но мало что понимал. У мамы будет приключение, она вернется с новым опытом и здоровее душой. Вот только когда?

Ее лицо озарял тусклый оранжевый свет газового рожка. Лилиан Картер умела красиво удалиться. Она поднесла палец к губам, словно поведала тайну, и, отступив назад, закрыла за собой дверь. Чарльз запомнил предвкушение таинственного на еле различимом в сумерках лице. Следующий раз он увидел ее через два года.

После отъезда матери Чарльз приклеился к отцу. Долгими воскресными вечерами мистер Картер не мог пройти от книжных полок к письменному столу, не натолкнувшись на старшего сына.

У длинной стены в кабинете мистера Картера стояли пюпитры с гравюрами под стеклом. Поскольку всю остальную стену занимали другие произведения искусства, пюпитры располагались довольно низко – на уровне детских глаз. Все три гравюры изображали орудия пыток – ножные кандалы, позорный столб с колодками – двумя толстыми горизонтальными брусьями, снабженными отверстиями для рук и головы, – и жуткую маску с кляпом, так называемую «уздечку сварливых».

Кандалы выглядели как наручники, только надевали их на щиколотки. Преступник лежал на спине, а его ноги болтались в воздухе, прикованные кандалами к металлическому штырю. Вокруг была изображена глумящаяся толпа: злобные лица, вскинутые над головой кулаки.

Чарльз не понимал, в чем состоит наказание. Отец объяснил: унизительно лежать в кандалах перед всеми этими людьми. Твоя репутация погублена навеки.

Ведя пальцем по краю рамки, Чарльз повторил:

– Репутация.

– Пожалуйста, не трогай их пальцем, – сказал отец и, чтобы закрыть тему, произнес еще раз: – Кандалы тебя позорят.

Теперь Чарльз понял.

– А, ясно. Потому что ты не можешь из них выбраться.

– Нет. – Отец вздохнул. – Вовсе не из-за этого.

Чарльз не понимал своего внезапного любопытства. В ту ночь он долго не засыпал, гадая, каково это – лежать в кандалах, когда толпа швыряет в тебя камнями. Ноги у человека были задраны так, что из карманов могли высыпаться монеты – наверное, те самые «ивовые» [6] шиллинги и шестипенсовики «Соммеровых островов» из книжки про нумизматику, которую Чарльзу читал отец. Да, унизительно не знать, как выбраться из кандалов.

Когда гувернантка фрейлейн Рейнхардт разбудила мальчика утром, она ущипнула его за щеку и зашипела: «На кровати положено спать головой в другую сторону», потому что ноги его были засунуты в резное деревянное изголовье.

Изображение позорного столба не так завораживало. Стоять, просунув куда-нибудь руки и голову, было скучно, поэтому в позорный столб и колодки Чарльз не играл.

Однако, согласно решению Бостонского колониального суда, которое отец скопировал и повесил на стену, в 1659 году некоего Томаса Картера – почти наверняка предка – «прибили за уши к позорному столбу, по три гвоздя в каждое ухо» как злостного спекулянта.

– Его прибили к столбу?

– Да. – Отец вздохнул: эти разговоры становились все более и более частыми.

– Пробили гвоздями уши?

– Да.

Чарльз с жаром спросил отца, их ли предок изображен на гравюре. Увы, отец ответил, что это просто «типичный» преступник. Впрочем, тема, видимо, его заинтересовала, потому что он перевел взгляд с гроссбуха на гравюру.

– Кто такой спекулянт?

Мистер Картер отодвинул свои записи.

– Перед тем как французское судно с парусиной начало разгрузку, он скупил весь товар оптом, а потом перепродал.