Чтение онлайн

Но раздвинул он их по местам, когда подъехала карета. И ничего никому не сказал, а уже на другой день в моей конюшне обнаружилась смирная лошадка, коей доселе здесь не было. А заодно и дамское седло. Видно, в Опенки бригадир мой за ними посылал.

– Так оно удобнее, - сказал он наезднице моей вчерашней следующим же утром.
– Лошадка смирная, иноходец. Дамская, коли с седлом в комплекте.

Четыре дня пролетели в конных прогулках и разговорах. Полин отлично держалась в дамском седле, лошадка-иноходец отлично была выезжена, а я... Я почему-то непрестанно об Аничке думал. Скорее, не столько думал, сколько мечтал.

...Ах, кабы она сейчас подле моего стремени скакала... Не до разговоров бы нам было, Аничка моя...

Но мечты мечтами, а разговоры - разговорами. Сказать, что неинтересны они мне были, что с живостью не поддерживал я их, - значит неправду сказать. И поддерживал, и смеялся, и удивлялся, и... И радовался, искренне радовался, что - не один. Что рядом - живая, умненькая, бесстрашная и беззащитная одновременно... кузина. Двоюродная сестра любви моей.

– Вы торопитесь жить, Александр? Я часто ловлю себя на том, что тороплюсь. Что мне жаль стало часов, которые я трачу на сон. Я все время хочу жить. Все время, каждое мгновение! Бывало ли такое с вами?

– Не поручусь о прошлом, но и не заручусь на будущее.

Рассмеялась Полин. Искренний смех, звонкий, девичий, но... Но не колокольчик. Не колокольчик, серебром своим пробуждающий все силы и все желания ваши.

– Не торопи воспоминаний, но догоняй свою мечту? А если нет воспоминаний, но есть в тебе одна мечта?..

Хлестнула свою иноходную кобылку и помчалась вперед. Я Лулу-любимицу никогда не понуждаю следовать желаниям моим: она сама в них разбирается. А я ей обязан: жизнь мою она спасла, из великого оледенения вытащив. И я моей спасительнице только повод отдаю - сама разберется, куда, зачем и на каком аллюре. Умная лошадь - половина судьбы офицерской, как однажды мне батюшка сказал. Расчувствовался тогда бригадир.

И понесли нас кони куда-то. Лулу на полкорпуса позади иноходки держалась, гордясь отпущенным поводом, и так скакали мы по поникшим полям. И хотя осень сухою выдалась, утренние росы травы все же положили, листву с деревьев обрушили. Осень есть осень. Слезы года.

Я, признаться, так и не успел заметить, когда заяц порскнул из-под копыт кобылки-иноходки. Но лошадка заметила и испугалась. И рванулась в сторону, вдруг на дыбки вскинувшись и выбросив Полин из седла.

Это, так сказать, с точки зрения лошади. А с моей - Полин скорее не вылетела из дамского седла, а - выпорхнула, как птенчик выпархивает. И что поразительно - даже не вскрикнула при этом, хотя вскрикивать девицы прямо-таки обожают. И не столь важно, по какой именно причине: от испуга, боли, неожиданности или восторга, вдруг неистово всю натуру их охватившего. Важно, что вскрик девичий - всегда призыв. Требовательная полковая труба. В отсутствие представителей противоположного пола они, заметьте, почему-то не вскрикивают. Призывать некого.

А тут - было кому призыв адресовать, а - не вскрикнула. И, откровенно говоря, мне это молчаливое ее терпение очень тогда понравилось.

Я возле нее оказался, когда она еще встать не успела. Протянула руку, улыбнулась (по-моему, через силу улыбнулась, внезапный испуг превозмогая), и я помог ей подняться.

– Благодарю.

– За что же, Полин? За то, что не уследил за вами?

– Думаете, вас благодарю?
– вдруг тихо сказала она.
– Нет. Судьбу благодарю, что встретила вас.

Очень это серьезно, что ли, прозвучало, и я, признаться, растерялся. Молча подвел к иноходцу ( или - иноходке, как там по-русски полагается?..), молча усадил в седло. Она невесома была, как пушинка с одуванчика...

Записываю не ежедень, кусками, воспоминаниями... Нет, событиями время отмечая.

Вечерами мы тоже были вместе. Точнее, от старших отдельно, и на эту нашу отделенность никто из них вроде бы и внимания не обращал. Полководцы в отставке с орденоносными мундирами былые сражения вспоминали, взаимообидчиво споря порою, а матроны о чем-то уютно-семейном меж собою толковали, весьма даже согласно и миролюбиво. И нам предоставлялась полная возможность говорить, о чем душам нашим угодно тогда было.

– ...Вы помянули о терпении, Полин? Терпение - наследие плоти нашей. Ожидание, когда пройдет боль, например.

– Вы говорите о телесном терпении, и в этом - правы. Но я имела в виду терпение души человеческой. Ждать терпеливо не когда что-либо пройдет, а когда - придет. Терпеть и верить, что наступит час откровения души...

– Признайтесь, вы тайно пишете стихи.

– Грешна ли?
– Полин улыбается.
– Но - в мечтах, не на бумаге. Проговариваю их себе самой, когда есть что проговаривать.

– Проговорите что-нибудь вслух. Для меня.

– Когда-нибудь...
– Улыбка начинает таять, таять и исчезает окончательно.
– Но - нет-нет-нет.

– Почему же "нет-нет-нет"? Вы не похожи на ломаку.

– Я - не медовый пряник. Увы.

Сознаюсь, я не очень ее понимал порою, а может быть, просто не решался понять. За три дня наших ежедневных прогулок Полин менялась на моих глазах. В ней исчезала непосредственность, но посредственностью она быть уже не умела или просто не желала и - странно замыкалась. Словно никак не могла решиться на какой-то уже внутренне решенный ею шаг и - съеживалась, ненавидя саму себя за эту нерешительность.

Возможно, что она ожидала встречного шага от меня. Ну, не шага - движения, слова, какого-то взгляда, наконец. Но я был древесно молчалив, гладок и вполне предсказуем, как хорошо обтесанное бревно, и зацепиться ей, бедняжке, было не за что.

В тот вечер, не без горечи объявив себя "не медовым пряником", Полин оборвала разговор и быстро ушла, сославшись на усталость. Я помыкался вокруг стариков, бездарно проиграл генералу партию в шахматы и тоже отправился спать.

Утром она встретила меня куда как непринужденнее, нежели я - ее. Шутила, улыбалась, болтала ни о чем, что, в общем-то, ей было несвойственно. А когда нам подали лошадей и я посадил ее в седло, объявила:

– Сегодня я скачу впереди, а вы следуете за мной.

И полуверсты так не проскакали, когда я сообразил, что она ведет меня прямиком к графскому особняку. До сей поры я старательно объезжал его стороной, но, кажется, именно моя нарочитая старательность и подвигла ее командовать сегодня нашим выездом. Дороги она не знала, но направление выдерживала вполне осознанно, и я сообразил, что она дотошно расспросила, где именно находится покинутое графское логово.

Относительно того, что оно покинуто косноязычным Засядским, я не сомневался: мне как-то сказал об этом Савка. Непредвиденных встреч быть не могло, ничто, казалось бы, не должно было меня тревожить, а, поди ж ты, я почему-то заволновался.

...Тогда не понял причины сего, но сейчас разобрался: я не хотел возвращать никаких воспоминаний. А уж тем паче - призрачных...

Но то, что для меня представлялось призрачным, Полин воспринимала, видимо, вполне реально. Для нее прошлое оставалось живым, а для меня - мертвым, а мертвое взывает к молчанию, и я молчал.

У Полин - душа удивительной глубины, и никакие внешние изменения ее замутить не способны. Она сразу же поняла причину моей замкнутости на все засовы, а потому молчала тоже. И не просто прикусила язычок, но примолкла с уважительным пониманием, как то случается на кладбищах у совсем, казалось бы, посторонних могил.