Чтение онлайн

Донцова пишет о мире, который действительно — прямо сейчас — существует за окном. Это тот самый мир, где обитает читатель, мир, который он скорее всего хочет и не может покинуть. Он понимает, что другого мира ему не дано и поэтому ему нужно научиться смотреть на него немного отстраненно, научиться переживать его как счастье во что бы то ни стало. Донцова, — вот еще один из защитных аргументов, — помогает научиться этому. Ее герои преодолевают любые жизненные трудности и всегда радуются жизни. Они добродушны и, встречая все невзгоды с поднятым лицом, сами добиваются всего.

Но на это следует сразу же заметить, что рисуемый Донцовой мир никак не преображен и не переосмыслен и в лучшем случае он просто очищен от серьезности. Выводы здесь соответственны. Превозносимые жизнерадостность и позитивность ее письма в таком мире не имеют никакой силы, поскольку, побеждая нарисованных злодеев волшебными способностями, нечего рассчитывать на неигрушечное счастье.

Настоящий мир у Донцовой неполноценен, он донесен до бумаги фрагментарно и однобоко. Убедительно реалистичны, хотя и не совсем реальны в нем только декорации нашей жизни. И в этом тоже нет особой заслуги: бытовая действительность способна ожить от слишком малых усилий. Любое творческое мышление первоначально и само по себе актуализуется в ней, так что скорее уж возникает вопрос, как сойти с колеи будничности, в которую постоянно соскальзывает творящее воображение. А изготовить декорации кухни, офиса или милицейского обезьянника вообще не стоит никакого труда. Между декорациями и реальными прототипами, собственно, и разницы уже нет, поскольку они в равной степени стали фактами повседневного сознания.

Автобиография как ложно иронический роман

Автобиография Дарьи Донцовой, озаглавленная как “Записки безумной оптимистки”, заслуживает отдельного рассмотрения. К сожалению, в этой книге нет ничего действительно интересного. Интерес она может представлять лишь для заинтересованного читателя, который был бы не прочь прояснить для себя некоторые моменты биографии своего кумира. Все остальные едва ли почувствуют разницу между этой книгой и заведомо вымышленными романами.

Текст “записок оптимистки” представляет большое сочинение на тему “как я провела жизнь”, и написан он на том же самом школьном уровне, необходимом для получения аттестата зрелости. Стилистически это типичная журналистская заметка, в пользу чего говорит уже сам “нон-фикшн”-ный характер повествования, которому сопутствует точность имен, дат и мест, так или иначе связанных с жизнью автора. Как и во всех автобиографиях, заведомо создаваемых для выпуска в свет, здесь мы имеем дело с продуктом самоцензуры автора, который что-то приукрасил, о чем-то предпочел умолчать, но главное, возвестил о себе тем самым корыстным способом, который дает понять читателям, что именно он хочет слышать о себе после смерти. Может быть, не все автобиографии настолько прозрачны в этом отношении, но это точно не случай Донцовой. Все послание ее книги сводится к простым словам: “Я — хорошая”. Остальное служит как бы плацдармом для одной этой фразы, которая явно не произносится лишь из скромности. Она просто заключена в более обтекаемые и менее распознаваемые формы.

Проследим движение Дарьи Донцовой по пути ее взгляда на себя саму. Причина, по которой она решила письменно отразить этот путь, сообщается на первых же страницах. К созданию автобиографического очерка писательницу подтолкнули многочисленные небылицы вокруг ее имени. Журналистские выдумки, ставшие закономерным ответом на ее популярность, выдумки, в сущности, вполне безобидные в том смысле, что они легко укладываются в сам образ как книг автора, так и его мышления, переполнили чашу ее терпения. “Записки безумной оптимистки” должны стать ответом на все возможные и невозможные сенсации желтой прессы. Донцова честно признается, что о некоторых моментах своей жизни рассказывать не будет, но все, что написано, — “чистая правда”. Судя по дальнейшему тексту, это заявление не стоит сразу принимать на веру. По-журналистски дотошная, автобиография написана в той же иронической и в то же время прямолинейной манере, что и остальные книги.

Прежде чем приступить к изложению собственной биографии, писательница кратко обозревает жизнь своих родственников, начиная с бабушек и дедушек. Трагическая история нашей страны не могла их не коснуться. Родственники Донцовой по отцу были довольно высокопоставленными людьми, что, видимо, и обусловило трагическую судьбу некоторых из них. Не сильно вдаваясь в подробности, хотя и не оставаясь голословной, Донцова вспоминает о бабушке, которая прожила довольно долго, и сгинувшем в лагере дедушке с большой теплотой и не скупится на добрые и возвышенные слова. И дедушка, и бабушка в ее повествовании — святейшие люди, не такие, как все остальные. Культ собственной семьи выражен довольно сильно, акценты сделаны на национальность и так называемую нравственную силу. Намеки на породистость своей крови Донцова подкрепляет довольно приторными сценками, демонстрирующими небывалое упорство духа, и сцены это тем более внушительны, чем менее правдоподобны.

Но бабушка, во-первых, обожала мужа, а во-вторых, была терской казачкой с примесью грузинской крови. Она вскипела, скинула со стола Феликса Эдмундовича какие-то бумаги, подлетела к нему, схватила его за гимнастерку и, начав трясти, прошипела:

— Значит, когда ты брал у Стефана и Яцека кусок хлеба, то не считал их предателями. Или ты настолько хотел жрать, что наплевал сам в тот момент на идеалы. Можешь и меня посадить, но знай: есть высший суд, и там мы, Новацкие, тебя встретим.

Потом, плюнув ему на сапоги, бабушка ушла, абсолютно уверенная в том, что ей не дадут выйти из здания ЧК. Но получилось иначе. До самой своей смерти Феликс Дзержинский упорно делал вид, что никакого скандала между ним и Афанасией не произошло.

Впрочем, судить трудно. Беспристрастный читатель, видимо, из родословной Дарьи Донцовой должен вынести одно: это были очень хорошие, святые и праведные люди, в жизни не сделавшие ничего плохого. Во всяком случае, применительно к бабушке подобные сентенции, более уместные на похоронах, звучат открытым текстом.

Собственную биографию Донцова начинает от самого рождения и закономерно ведет до логического итога, то есть того размытого разными частностями момента, когда она получила негласный титул самой популярной писательницы России.

Поскольку ее отец был признанным писателем и имел отношение к кругу деятелей культуры, поощренных государством, то дочь имела чудесную возможность изнутри наблюдать жизнь известных людей. Однако никакой “чудесности” в ее описании этой жизни нет. Примитивное бытописательство ничем не примечательно, за исключением того, что в предложениях вместо подлежащих стоят фамилии известных людей. С одной стороны, это неудивительно. Что маленькая девочка могла, в конце концов, помнить об этом? С другой стороны, общебытовой подход ко всем вопросам, достаточность кухонных сцен для создания любого образа и конфликта, эта панпростота, начисто лишенная психологизма, и выявляют основной методологический принцип Донцовой, если о методологии тут вообще уместно говорить. Этот принцип звучит следующим образом: нет вещей, о которых нельзя было бы сказать, нет вещей, которые нельзя было охватить контуром того универсального быта, что частью заимствован у самой жизни, а частью получен экстраполяцией стереотипов.

Донцова может сказать обо всем. Не существует тем, о которых она не могла бы вынести суждения. Многообразие мира в ее переложении полностью беллетризовано. При этом обычность ее образов означает больше, чем просто капитуляцию перед областями недоступного ей опыта. Она означает, что в современном мире в принципе стало возможно обычное суждение как таковое. Ветер культурной глобализации быстро преодолел океаны и горы, и теперь комиксоподобные представления о других людях способны запросто ожить на страницах, созданных произвольно взятым человеком, умеющим складывать слова друг с другом. Проза Донцовой становится апологетикой неформальности и общения общего типа, где ментальность, национальность и социальный статус вынесены за скобки.

В той же автобиографии Донцова описывает свою жизнь в Сирии. Какую информацию об этой стране, об опыте жизни в ней можно получить из книги? Практически никакую. Поехала туда наша писательница из-за денег, работала там переводчиком у консула, ходила по рынкам, быстро узнала, что продавцы обманывают и там, один раз “чуть не скончалась от духоты” и еще имела опыт переодевания в арабку, хотя выглядит это как типичная “ироническая деталь” из ее собственных романов. Все, что могло бы стать ценным в художественном и смысловом отношении, у Донцовой перечеркивается апофатическим замечанием: “Я никогда не стану своей в Сирии”.