Чтение онлайн

Вот только насчет Жириновского у меня сомнения. Ему, по-моему, всегда хорошо. Только вчера на выборах в Белгороде пролетел, как фанера, а сегодня утром по телевизору показывали — опять счастлив и всем доволен…

А белгородцы, по-моему, редкостные дураки. Какая по большому счету разница: свой Сидоров или чужой Вольфович? Но! Жириновский же ясно сказал: «Вот придет на выборы Лебедь. Ему скажут: а что ты в своем Красноярске для народа сделал? Руцкого спросят про Курск, Тулеева про Кузбасс. А им ответить нечего. А я за год в Белгороде коммунизм построю. Не в смысле политэкономии, а в смысле, что всем будет хорошо». Он бы за год туда столько бабок ввалил, что каждому еще лет на пять хватило, городок-то со спичечную коробку. Хотя бы год по-человечески пожили…

…Через тонированные стекла «Ауди», которую для служебного пользования щедро выделил Котяныч, я оглядывал диспозицию. Напротив Настиного подъезда убегала в небо красно-белая двенадцатиэтажная крепость, в каждом из ста тридцати двух окон которой легко мог устроить засаду снайпер. Может, никто никого не собирается убивать, может, я преувеличиваю их возможности, все-таки снайпер и налетчик — это две не самые смежные специальности, и все равно не стоило подвергать Настю риску. Хотя бы и мать умерла…

Я подъехал к двенадцати, к часу никакого оживления возле подъезда не происходило, кроме размеренной, неторопливой смены черного караула. И знакомые лица, накрытые печатью настоящей или фальшивой скорби, не мелькали. Нарастающее недоуменье развеял звонок Котяныча.

— На похороны собираешься? — спросил он.

— Собираюсь. Уже собрался. Только, кроме меня, здесь нет никого.

— Ты на Шевченковском?

— Да.

— Все будет по адресу Депутатская, два. Знаешь новый дом возле десятой школы? У Треухина здесь еще одна квартира.

— Найду. Раньше не мог предупредить?

— Шеф немножко шифруется. Все в последний момент узнали… Серега, тебе, в общем-то, не обязательно приезжать. Насчет девочки не беспокойся — здесь все наши и половина городской милиции. Зато тебя никто охранять не будет…

…Насчет милиции Воронов не соврал. Гибддэшные патрули дежурили на каждом перекрестке улицы Ленина, как это было полгода назад, когда на персональном самолете прилетал Филипп Киркоров. Как сейчас помню, была жара, кондиционер не работал, мы собирались с подружкой на пляж, я опаздывал, а гибддэшники (ну как их еще после этого называть?) заворачивали транспорт в узкие боковые улицы, по которым нельзя было проехать из-за заторов. Зато перед кучкой болванов Филипп без помех вывел: «Здравствуй, я твоя мышка, яркая вспышка»… Мне этот Филипп всегда был по барабану, но после того случая я как-то его особенно не того…

Вокруг дома два по улице Депутатской шныряли патрули в форме и подозрительные типы в гражданском. Подозрительные в том смысле, что всех входящих и исходящих подозрительно обозревали. Я даже удивился, почему меня никто не останавливает и не дактилоскопирует.

Подъезды к дому загораживали не меньше пары десятков иномарок, но я решительно проложил себе дорогу во двор, где с трудом нашел свободное местечко, ткнувшись задним бампером в сугроб. Двор напоминал автостоянку. Почтить память жены бизнесмена съехались человек пятьдесят солидных мужиков с женами.

Возле подъезда умелые руки сотрудников похоронной службы соорудили целый ритуальный комплекс — подиум, огороженный красным бархатным канатом и частоколом бронзовых электрических светильников. Хрустальные свечи слабо теплились в свете ясного дня. На гроб бережливый Треухин тоже не поскупился, похоже, решил, что на смерти экономить неприлично.

Об этих, что ли, гробах недавно писали в «Вечерке» — что парочку доставили из Греции на пробу? Не успели цену назначить, как тут же и клиенты отыскались. Между прочим однокомнатная квартира в центре Новосибирска дешевле обойдется. Один чуть ли не на второй день в Кемерово увезли. Второй вот Треухин успел отхватить. Гробы, конечно, изрядные, чуть ли не с паровым отоплением, телевизором, телефоном и холодильником с набором продуктов на первое время. И ничего смешного. Предки уж, наверное, понимали про смерть не хуже нас. А они туда и лошадь, и жену…

Перед гробом принимали соболезнования от прибывающих гостей. Или в таких случаях они не гостями называются? А как? Спутниками смерти?

С моего места из машины я не мог разглядеть ни Насти, ни Геннадия Степановича. Несколько раз в толпе мелькали знакомые личности из вороновской команды. И сам Воронов вынырнул из похоронного водоворота с отсутствующим выражением дворника, которого чужие проблемы не волнуют, лишь бы гады окурки и обрывки газет на тротуар не бросали. Или вот еще ходят бомжи — ищут бутылки. Людей они не замечают в принципе. Они видят не человека с бутылкой, а бутылку у человека. Разумеется, Котяныч выискивал не стеклотару. Заметив мою «Ауди» (или свою «Ауди») он помахал рукой, хотя за тонированными стеклами наверняка не мог разглядеть внутренностей салона.

Прибыл и губернатор. Я сначала внимания не обратил на черную «Волгу», решил, что это еще один партнер по бизнесу. Засвидетельствовать. Тем более, что самого губернатора я все равно не увидел из-за скопления публики. Но народ вокруг начал принимать гренадерские позы, приосаниваться, вообще шевелиться и беспокойно вытягивать шеи, а потом шепоток побежал — побежал, пробежал мимо меня, просочился сквозь кирпичные стены стоящего поблизости детского садика и разбился об апломб лучшей городской школы — десятой — развалился на крошки, после чего жирная городская птица голубь с удовольствием их склевала.

Губернатор выразил, что хотел, и скоро уехал.

В начале третьего огромный гроб не без труда погрузили в специализированный черный «Мерседес». Мне показалось, что я увидел усаживающуюся в машину Настю в черной шубке и черном сбившемся платке…

…И в этот миг я смог окончательно признаться себе в том, что приехал сюда не потому, что переживаю за Настину безопасность, вернее не потому, что был уверен, будто один способен обеспечить эху безопасность…

…Не за тем я сюда притащился, чтобы ее спасать, а затем, чтобы увидеть, а может быть, и перекинуться парой слов. Причем эта пара слов не обязательно должна быть на самом деле живо интересующим меня вопросом: не говорила ли она кому-нибудь, например отцу, про квартиру Терехина? Скажем, я бы сказал: как дела? Ничего себе вопросик на похоронах! Я мог бы сказать: крепись, малыш! И пожать озябшую руку… Тоже выглядит пошловато… Вот что значит плохо учиться в школе — ни сказать, ни пожать.

Глупость какая! Человеку тридцать три года, а он, словно подросток, мечтает увидеть девушку! К тому же чужую.

…Подле новенькой часовни на Заельцовском кладбище заиндевевшая старушка в армяке, то бишь в чем-то, одновременно напоминающем фуфайку и плюшевый жакет, выставила перед собой на снег обыкновенный для кладбища самодельный ассортимент цветов из бумаги. Или глаза у старушки уже не те, или на хорошую бумагу денег не хватает, но только цветы получились блеклыми, как из старых обоев, не просто неживыми, а как минимум умершими лет десять назад.

— Кого хоронят? — спросила она у меня, как у наиболее демократично одетого участника церемонии.

— Одну женщину.

Бабка скорбно поджала тонкие губы и, тяжело вздохнув, философски произнесла самое печальное русское слово:

— Да…

Сидеть в машине, пока продолжается погребенье, мне показалось глупым и — главное — скучным. К тому же слабо верилось, что покушение — хоть на Настину жизнь, хоть на мою — можно организовать на кладбище в присутствии беспрецедентного скопления родственников и друзей. Тут надо всех оставлять, в смысле уложить. Или снайпер должен вскарабкаться на какую-нибудь особую сосну.