Чтение онлайн

Помню, отец стоял у окна.

Просто стоял и молчал.

Возможно, он уже выпил, но пьян точно не был.

Отец смотрел вдаль, в темень безразличного неба, на верхушки соседних домов, в окнах которых горело желтым светом чье-то уютное тепло.

Я подкралась к его спине, что-то спросила, а он, не оборачиваясь, ответил.

И тогда я впервые поняла, что это значит, когда «болит сердце».

Искромсанное уже давно, кое-как подлатанное, оно рвалось в его груди на части так отчаянно, что он оцепенел и, слегка повернув ко мне голову, глядел мимо меня.

Я понимала, он хотел одного: чтобы эта мука как можно скорее прекратилась, но… рядом оказалась я.

И он опять проиграл.

Он не мог ничего сделать.

Мог смириться и продолжать ждать того долгого утра, когда вдруг повернется в двери ключ, зайдет мать и с видом побитой собаки начнет сначала робко, виновато, потом уже агрессивнее, а дальше уже и в полную силу, сантиметр за сантиметром, захватывать его пространство.

Воистину, мужчинами лучше всего управляют психопатки!

Отец прощал ее, потому что любил такой, какой она была.

Он простил даже то, что не прощают: в хосписе, где он лежал, она появилась лишь раз, и то – нетрезвая.

Я, на тот момент уже давно очертившая свой магический круг, чтобы нечисть в ее лице больше не смогла меня растревожить и затопить безысходной черной волной, готова была провалиться сквозь землю от стыда.

Я вывела ее в коридор и, задыхаясь, коверкая и забывая простые слова, принялась ей что-то выговаривать.

Изобразив смертельную обиду на припухшем, но все так же тщательно подкрашенном лице, она ушла.

Когда вернулась в палату и, не смея поднять глаза, украдкой взглянула на отца, я поняла: этот тряпичный человечек уже успел ее простить.

За все.

В те минуты он точно знал: в своем земном, ставшем почти прозрачным теле он больше ее не увидит.

Даже сейчас, спустя столько лет, я вижу перед собой его измученное лицо, и мне снова адски больно…

Мать же так сильно, как раньше, я больше не ненавижу, она для меня умерла.

Она умирала долго, годами, по частичкам, но в тот день, в хосписе, я поняла, что уже простилась с ней раньше…

Данко – горячее сердце.

В детсадовском возрасте я очень любила, когда отец читал мне про него вслух.

Только Данко свершил свой подвиг ради жизни многих людей, а мой тряпичный человечек… ради чего он так мучился?

Ради своей великой любви к сложной, до мозга костей эгоистичной, хамелеонистой женщине, которая, бросая нас на несколько дней, без зазрения совести веселилась где-то со своими пустыми ухажерами и слушала пустые бредни таких же, как она, неудачниц-подруг?

Мне кажется, человеку не так уж важно, кого любить: жену, чужого мужика, мать, дочь или сына.

Главное – чтобы в жизни присутствовал этот «объект».

И редкое иллюзорное счастье, и перманентные страдания, вне зависимости от того, каким родственным (или неопределенным) словом этот объект называется, у всех любящих одинаковы.

Парадокс в том, что мы, не смея любить, дико, невзирая ни на что, по-настоящему завидуем лишь тому, кто любит.

А! Вот и Жанка моя запела. Громко, с чувством – я и отсюда слышу.

Ливреев обещал заскочить к нам между праздниками.

И не соврал ведь, гад. Судя по ее задорному настроению, он уже отписался и скоро приедет.

Конечно, мне это не нравится, и вовсе не из-за морали.

У Жанки нет с ним будущего, этот сластолюбивый простак не достоин ее душевной чистоты!

И да, я немного завидую… Той мощной солнечной энергии, которую подруга аккумулирует в себе и которая, поглощая весь скопившийся в ней негатив, способна вновь сделать ее юной, чистой и восторженной.

На сегодня все.

Надо еще найти, куда спрятать дневник.

Валерий Павлович уводил судорожно всхлипывавшую, растрепанную, с размазанной под глазами тушью Жанну в гостевой домик – единственное место, где он мог, применив свои профессиональные приемы, успокоить ее и привести в более или менее нормальное состояние.

Варвара Сергеевна осталась в столовой с Андреем.

После того как доктору удалось с трудом оттащить его от распоряжайки, Андрей машинально присел на свое хозяйское место и теперь провожал ее, едва стоявшую на ногах и чуть ли не прилипшую к подмышке своего «спасителя», жгучим, все еще полным ненависти взглядом.

Когда Валерий Павлович вывел зареванную женщину через дверь террасы на улицу, Самоварова встретилась глазами с Андреем.

– Водку будете? – хрипло спросил он.

– Буду, – интуитивно поддалась она.

– Если хотите – курите здесь, – голосом равнодушного к деталям человека, только что пережившего пожар, разрешил хозяин.

– Спасибо. Потерплю.

Андрей прошел к холодильнику и достал из него вчерашний, снова кем-то под завязку наполненный хрустальный штоф. Подошел к шкафу-витрине с чистой посудой, но, вяло сообразив, вернулся к навесной, спрятанной за фасадом раковине и достал оттуда вчерашние рюмки.

– Огурчиков, может, достать?

– Не надо огурчиков, присядьте уже, – устало попросила Самоварова.

После того как в доме стихли крики, она внезапно почувствовала то, чего давно уже не ощущала: все ее шестьдесят три года будто навалились на нее ленивой, отупляющей тяжестью, спасая от излишних эмоций.

Такие дикие «представления», да еще вкупе с давешней истерикой мальчишки, было уже сложно выносить ее организму.

– Значит, будем без закуси, – нарочито бодро резюмировал Андрей и, налив себе и гостье по полной рюмке, присел обратно на стул.

Варвара Сергеевна взяла рюмку и отпила половину, хозяин же все проглотил одним глотком.

– Вы тоже думаете, что я тиран?

Их взгляды снова встретились.

– Я ничего пока не думаю. Но хочу задать вам несколько вопросов.

– Валяйте, – выдохнул Андрей, налил еще, быстро выпил и вытер губы рукавом бледно-голубой, отличного качества рубашки.

Как же ей хотелось найти в этом человеке что-то симпатичное, что-то, что давало бы возможность хоть немного его пожалеть!

– Где вы работаете? – без лишних церемоний приступила Самоварова к своему, пожалуй, самому необычному допросу.