Чтение онлайн

Получается, что «Эорменрик» – едва ли не самый известный, хотя и непопулярный, эпический герой германских народов раннего Средневековья после Аттилы (Этцеля, Атли) и Теодориха Великого (Дитриха, Тьодрека), но в отличие от последних, действовавший гораздо ближе к славянским землям и живший как раз в переломный для восточных славян период – накануне упадка Черняховской культуры и Великого расселения славян. Учитывая общеевропейские связи народов периода Великого переселения, можно ожидать, что и в славянском фольклоре «Эорменрик» как-то должен проявиться. Теперь следует вернуться к исследованию русского фольклора.

Итак, что можно узнать из «первой» сказки о Кащее Бессмертном? Это общеизвестный сюжет о том, что Кащей похитил женщину, обычно жену, но иногда невесту или мать главного героя, и последний отправляется на ее поиски. Найдя похищенную в плену у Кащея (в его отсутствие), он узнает от нее, что Кащей Бессмертный неуязвим для любого оружия и убить его можно только, если найти его «смерть», спрятанную обычно очень далеко. Похищенная женщина выведывает у Кащея, где находится эта «смерть», и сообщает это герою. Последний добывает ее (обычно «смерть» находится в яйце, а яйцо в утке и т.д.), и Кащей умирает. Подробнее все разнообразие вариантов этого сюжета описывает Н.В.Новиков [1974: 193-210]. Перечислим черты сходства сюжета с данными из письменных источников, восходящих к «королю» готов.

1.Само «бессмертие» Кащея. Иордан [1997: 86] пишет, что Германарих скончался на сто десятом году жизни, а до этого на него было покушение – его ударили мечом в бок, а он остался жив. Надо заметить, что эти два факта (покушение и возраст) относятся к числу наиболее достоверных из сообщаемых писателем – через два века готы могли забыть или исказить всё, кроме исключительного долголетия своего вождя и подробностей сенсационного покушения на него (это не рана в бою!), а Иордану не было никакого смысла как-то редактировать эти легенды – вероятно, записал, как услышал. Конечно, «седины вождя» – весьма устойчивый эпический признак у многих народов, но если вспомнить указанное выше сообщение «Младшей Эдды» о старости Ёрмунрекка, можно уверенно предположить – если в действительности Германарих к моменту своей смерти и не дожил до 109 лет, то явно умер и не молодым, достигнув если и не эпической, то человеческой старости.

2. Универсальная и всеобщая зловредность Кащея, характерная для всех источников [Новиков 1974: 216] – следует отметить это здесь, чтобы больше к данному моменту не возвращаться. Например, Баба-Яга в сказках часто зловредная, но не всегда (примерно в трети сказочных сюжетов она – положительный герой [Новиков 1974: 175]). Но вот Кащей – это просто воплощенные злоба, коварство и непримиримость. Судя по Иордану, между готами и славянами (антами) все происходило именно так. Добавим, что уже одного этого достаточно, чтобы усомниться в упомянутой версии А.Н.Зорина о прототипе Кащея – славянском князе-жреце. Можно ли поверить, что во всех жанрах и всегда так третировали своих священных вождей? Версия исследователя о том, что к Кащею сказители, якобы, относились нейтрально, без всякого эмоционального осуждения [1986: 18-19], не выдерживает критики. «Этот персонаж является, пожалуй, самым главным злодеем в русской сказке» [Куликова 2003: 218]. Кроме того, данная версия объясняет только этимологию имени, его титул («Царь-Кащей») и некоторые детали сюжета «первой» сказки (дуб, ларец, заяц, утка, яйцо), но как быть с остальными тремя сюжетами – одним сказочным и двумя былинными – где этих деталей нет вообще (только в былине об Иване Годиновиче иногда упоминается титул «Царище Кощерище»)? Более того, и в «первой» сказке объясняются только отдельные детали, но отнюдь не сама сюжетная линия; если прототип Кащея – славянский языческий князь-жрец, то какое явление или событие было прототипом похищения им женщины? И кто был прототипом героя, освобождающего мать или подругу из его рук? Неужели православный монах?

3.Представляют интерес те варианты сказки, где Кащей похищает мать главного героя [Афанасьев 1958 т.1: 358-362]. Если сюжет с похищением жены или невесты слишком распространен в мире, чтобы его принимать всерьез, то сюжет о возвращении похищенной матери можно считать оригинальным и восходящим к первоисточнику. И соотнести с сообщением Иордана: «Одну женщину из вышеназванного племени [росомонов], по имени Сунильду, за изменнический уход [от короля], ее мужа, король [Германарих], движимый гневом, приказал разорвать на части, привязав ее к диким коням и пустив их вскачь» [1997: 86]. К сожалению, фраза в источнике звучит двусмысленно. Ее можно понять так: Германарих был женат, потом жена от него сбежала, за что и была наказана. Второй вариант: «муж» Сунильды вовсе не «король» остроготов, а один из его вассалов, и она расплачивалась не за свои дела, а за злодейства своего мужа, находясь, например, на положении заложницы в ставке сюзерена. Издание «Гетики» 1960 года (тот же переводчик) говорит, скорее,за второй вариант: «Одну женщину из вышеназванного племени [Росомонов] по имени Сунильду за изменнический уход ее мужа князь Германарих, движимый гневом...» (цит. по [Рыбаков 1963: 17]). Но в «Старшей Эдде» (см. выше) Сванхильд прямо названа женой Ёрмунрекка. Для данного исследования, однако, такая неопределенность достаточно безразлична. Просто потому, что в средневековом обществе (а тем более – в догосударственных образованиях) браки «монархов» (в кавычках и без кавычек) всегда были, в первую очередь, политическим делом, а отнюдь не личным. Союз племен, стоящий на пороге образования государства, мало что связывает воедино, и династические браки универсально играли очень большую роль в создании хоть какой-то скрепы для этого союза. Поэтому не имеет особого значения, чьей именно женой была Сунильда. И ее брак, и разрыв с мужем (при первом варианте), и ее нахождение в пределах досягаемости Германариха (при втором) имели, главным образом, политические причины, то есть сближение или разрыв «росомонов» с готами. Неудивительно, что фольклору эта коллизия очень понравилась – в нем также народы постоянно отождествляются с конкретными персонажами. Итак, в обоих вариантах Сунильду Иордана гораздо естественнее отождествить с матерью героя. Подробнее об этом ниже, сейчас отметим только, что именно это событие имело все шансы удержаться в памяти «росомонов» и спустя 1500 лет (но, разумеется, со счастливым концом). В некоторых вариантах сохранилось и имя похищенной - «Руса-Руса», «Русая Руса» [Рыбаков 2001: 309], что весьма показательно соотносится с титулом «княгиня россов».

Сказочный сюжет о смерти Кащея от коня представляет больший интерес по сравнению с предыдущим сюжетом тем, что оставляет впечатление архаичности (даже Баба Яга там – в ее «южном» варианте, пасет стада кобылиц у синего моря, и некоторые исследователи в данном контексте связывают этот персонаж с «женоуправляемыми» сарматами-язигами – степными соседями славян III в. до н.э. – III в. н.э., см. выше).

Общая линия вкратце такова. Герой женится на богатырше Марье Моревне (наиболее характерный сюжет) и поселяется в ее дворце. В отсутствие жены он входит в запретный «чулан» и обнаруживает там пленника Марьи Моревны Кащея, висящим на цепях. Кащей уговаривает героя дать ему воды, а, напившись, обретает всю свою силу, стряхивает цепи и похищает жену спасителя. Герой трижды пытается увезти жену, пробравшись в жилище Кащея в его отсутствие, но Кащей при помощи волшебного коня легко догоняет их и возвращает Марью Моревну себе. На четвертый раз герой сам обзаводится волшебным конем лучше Кащеева (получает за службу у Бабы Яги) и в схватке одерживает победу - его конь убивает Кащея [Афанасьев 1958 т. 1: 385]. Подробнее см. [Новиков 1974: 210-216]. «Сказка по-разному изображает гибель Кащея во время погони. Смерть его может наступить от удара в лоб копытом коня Ивана-царевича... от бешеной скачки, когда даже конь под ним издыхает, а у него перед кончиной «язык волочитце на аршин из глотки», наконец, от удара о землю в результате падения с коня. Сбрасывание Кащея с большой высоты обычно осуществляет его собственный конь, который вступает на ходу в сговор со своим родным младшим братом - конем героя» [там же: 216].

Итак, сопоставляем.

1.Кащей «висел на цепях», а у Иордана «Винитарий...с горечью переносил подчинение гуннам» [1997: 107-108]. «Саксон Грамматик рассказывает о войнах Германариха со славянами, о том, что он был в плену у славянского князя Исмара, что он предполагал жениться на Сунильде (здесь ее имя осмыслено как Свангильда – Лебедь)» [Рыбаков 1963: 17].

2. Смерть от коня. Гунны, победители готов, «словно приросли к своим... коням» [Аммиан Марцеллин 1993: 491].

3.«Случайность» смерти Кащея. Для нас это, пожалуй, – самая ценная «добыча» в данном сюжете. Закономерность, «мораль», красивость коллизии достигаются мастерством рассказчика-сочинителя и, с точки зрения историка, не стоят ничего. Наоборот, шероховатость фабулы заставляет подозревать детали события-прототипа. Поэтому гибель злодея от руки богатыря – затасканный во всем мировом фольклоре штамп, не говорящий абсолютно ничего о реальном прототипе мифа, но вот алогичная, случайная смерть может о чем-то говорить (Кащей уже изрубил своего противника, прежде чем попал под копыта вражеского коня). Зачем пересказчику сказки выдумывать такой мотив, как смерть злодея без заслуги в этом главного героя? Иордан пишет о том, как на помощь антам (славянам) в борьбе с готами пришли гунны: «Долго они бились; в первом и втором сражениях победил Винитарий. Едва ли кто в силах припомнить побоище, подобное тому, которое устроил Винитарий в войске гуннов! Но в третьем сражении, когда оба [противника] приблизились один к другому, Баламбер [вождь гуннов – В.Б.] подкравшись к реке Эрак, пустил стрелу и, ранив Винитария в голову, убил его; затем он взял себе в жены племянницу его Вадамерку и с тех пор властвовал в мире над всем покоренным племенем готов... » [1997: 108]. Надо заметить, что тут не хватает глагола «победил», выражений типа: «...убил Винитария и победил...», «...и разгромил...» и т.п. А, учитывая, что есть глагол «подкрался», возникает вопрос: а было ли вообще это «третье сражение»? Весьма вероятно, что гунны применили свою непревзойденную тактику партизанской войны. «Аланов, равных им в бою... они [гунны - В.Б.] победили, истомив бесконечной войной» [Иордан 1997: 85]. А, если так, то можно представить, как выглядела концовка войны для ее участников. Готы были крайне измотаны войной, их волю к борьбе под конец поддерживал только авторитет вождя. И как только последний пал в одной из мелких “бесконечных” стычек, они сдались. Все логично, понятно, и гот VI века Иордан даже слов много не тратит на описание очевидного. Для гуннов тоже было все понятно - они знали силу своей степной тактики. Но для антов, самих изнемогающих от тягот войны, такое поведение их противников должно было казаться верхом абсурда: страшный и коварный враг, непобедимый в бою, сдается, не понеся поражения в генеральном сражении, всего-то после потери военачальника. Жуткий кошмар, зловеще нависший над всей «Трояновой землей», рассеялся сам собой. Есть о чем слагать песни и что передать потомкам!

4. Марья Моревна – еще один сказочный аналог «росомонки Сунильды». Можно отметить у первой черты очевидного сходства со второй. Во-первых, «могучая богатырша» это, в переводе со сказочного –«предводительница могучего племени». Во-вторых, подчеркивается, что Кащей похитил не девицу-красавицу, а замужнюю женщину.

Содержание былины об Иване Годиновиче вкратце можно изложить так. Иван Годинович (по былине – племянник киевского князя Владимира) отправляется сватать дочь черниговского «гостя» Настасью Дмитриевну. Прибыв в Чернигов, он узнает, что та уже просватана за Кащея Трипетовича. Пренебрегая этим, он увозит её. На полпути к Киеву их настигает сам Кащей и вызывает Ивана Годиновича на поединок. Происходит схватка, в которой Иван побеждает Кащея и просит Настасью принести ему нож. Однако Кащей убеждает Настасью помочь ему. «В былине здесь допущена нелогичность: поверженный на землю Кощей говорит Настасье, что, если она останется с Иваном Годиновичем, то будет служанкой «портомойницей» и ей придется «заходы (уборные) скрести», а если выйдет за Кощея, то будет царицей. Из былинной ситуации это не вытекает, так как Иван Годинович – племянник великого князя, выступающего его сватом, он назван по имени и по отчеству, у него есть своя дружина, и он является крестным братом двух крупнейших киевских бояр-богатырей Добрыни Никитича и Ильи Муромца» [Рыбаков 2001: 310]. Это особенно важно подметить. Уговоры подействовали: с помощью Настасьи Кащей одолевает Ивана и привязывает его к дубу. Но вот на дерево садится «вещая птица» (ворон, пара голубей, пара лебедей) и предвещает бедствие Кащею. Кащей требует у Настасьи принести ему лук, чтобы застрелить птицу. Когда это сделано, связанный Иван произносит «заговор» на стрелы и лук, чтобы они поразили самого Кащея. Так и происходит: Кащей выпускает стрелу в птицу, а стрела попадает ему самому в голову и убивает его. После этого Иван чудесно освобождается и рубит Настасью на куски.

Итак, соотношение черт былины и письменных источников:

1.Бросается в глаза гибель и Кащея, и Винитария от ранения стрелой в голову. Другие же аналоги такого ранения, как, фольклорные, так и исторические, припомнить весьма сложно. Военачальники издавна носили шлемы (да и стрела на излете не всегда может пробить череп, часто нанося только легкое ранение), и фольклор отражает эту реальность. Известный же сюжет о Соловье-разбойнике, которого Илья ранил так, что «стрела попала в правый глаз, вылетела через левое ухо», несомненно, сам является перепевом какого-то не дошедшего до нас сюжета о гибели Кащея – такая рана смертельна, но, по сюжету былины пленный Соловей ещё свистел в Киеве, поэтому описание такой раны выглядит здесь чужеродно, просто как поэтическая хвала меткому стрелку.

2.«Случайность» гибели Кащея, внешняя причина его гибели, «гибель от своей стрелы», «заговор». Действительно, убивает Кащея не Иван, а какая-то посторонняя сила, воплощенная в «вещей птице», «заговоренном луке» (Б.А.Рыбаков отмечает, что Иван «заговаривает» свой лук, но в былине прямо не сказано, что Настасья подала Кащею лук Ивана – еще одна «нестыковка»: по древним представлениям, хозяин может магически воздействовать на свою вещь, но все понимали, что из чужого лука стрелять трудно, и очень странно, что то ли Кащей забыл свой лук дома, то ли Настасья – такая бестолковая). Все это полностью коррелируется с сообщением Иордана о том, что главную роль в разгроме готов (во «второй» войне, условно назовем ее так в отличие от «первой», когда гунны около 375 года впервые покорили остроготов) сыграл карательный поход гуннов, то есть сил посторонних и малознакомых жителям Поднепровья. «Гибель от своей стрелы» – ср. древний русский обычай, когда бой обязательно начинает князь, первый бросающий копье [Повесть временных лет 1950 т.1: 42], имеющий параллели, например, в Древнем Риме. Если Винитарий, согласно обычаю готов, (или славяне приписали, как часто бывает, свой обычай другому племени) при объявлении войны «антам» бросил своей рукой копье «на вражескую территорию», то прилетевшая через год-два ему в голову гуннская стрела вполне могла вдохновить славянских сказителей на подобные поэтические обобщения. Про обычаи готов, к сожалению, мало что известно. Но в Скандинавии, откуда пришли готы ([Буданова Готы 1999: 91], во всяком, случае, из близкого региона, с этим согласен и В.Н.Лавров [1999: 176]), в Средние века при созыве ополчения использовали стрелы, как символ. « “…Вырезать ратную стрелу...” – рассылаемая по стране стрела служила сигналом, призывающим к оружию» [Исландские саги 1956 прим. Стеблин-Каменского: 764]. И когда Винитарий так разослал стрелу всем своим подданным, а потом получил стрелу «в глаз» (как Соловей-разбойник), то какой это великолепный эпический сюжет! В отношении же «заговора», мы знаем из истории, что война между вассальными племенами далеко не всегда побуждает сюзерена выступить в поход в защиту одной из сторон. Гунны Баламбера кочевали в сухих степях Прикаспия и навряд ли хорошо знали, что творят их «подданные» в Причерноморье, не говоря уже о том, чтобы разбираться, кто прав, а кто виноват. Поэтому, более чем вероятно, что «заговор неведомых сил» (посольство славян к гуннам) действительно был (было) и, более того, сыграл (сыграло) в решении гуннов совершить карательный поход немалую, если не решающую роль. Если представить противоположный вариант (гунны уже образовали что-то вроде позднейшей Золотой Орды XIII-XV вв., имеют единую власть, тщательно следят за своими вассалами, имеют с этой целью развитый дипломатический и разведывательный аппарат и т.д.), то с точки зрения фольклора это ничего не меняет. В этом случае «властитель степной империи» перед карательным походом в Причерноморье просто не мог бы не вызвать в свою ставку представителей союзных и зависимых племен, тем более – от непосредственных соседей мятежных готов. И эта последовательность: сначала поездка посольства к гуннам, а потом – приход войск последних, должна была в фольклоре превратиться в причинно-следственную связь (тем более, что вожди, ездившие к гуннам, в своих отчетах перед соплеменниками были склонны, вероятно, скорее преувеличивать свое влияние на гуннов, чем преуменьшать его). Что в действительности представляли из себя гунны, об этом – в следующей главе.

Рис.1 Серебряная оковка ритуального рога из чёрной могилы

Академик Б.А.Рыбаков полагает [2000:302], что здесь изображен эпический сюжет о гибели Кащея от своей стрелы.

3. Зловредная Настасья, изрубленная на куски. Выше уже говорилось, что в женском персонаже «Кащеева цикла» следует видеть упоминаемую Иорданом «росомонку Сунильду», казненную Германарихом, а также, по законам фольклора, и все это племя. Теперь об этом подробнее. К сожалению, у Иордана этноним «росомоны» («мужи рос») упоминается только один раз, и издавна об этом народе существовали разные мнения (например, [Буданова Готы 1999: 167-168]). Но наиболее правильным представляется отождествить их с черняховским славяноязычным населением среднего Днепра и, в частности, реки Рось (именно здесь был один из сгустков черняховских поселений (см. ниже), а до этого – поселения, так называемой «киевской культуры» [Седов 2002: 171]). Подтверждением тождества «росомонов» и «росичей» служит появление в VI веке упоминаний о «народе Рос» в сирийском источнике [Фроянов 1988: 19]. Другую версию бесследного исчезновения сильного племени (сумевшего, по Иордану, «повредить» могущественным остроготам) подобрать трудно, особенно, если учесть, что «сгусток» различных археологических культур существовал на Роси в течение более, чем тысячелетия до описываемых событий и продолжал существование после них. Само имя княгини говорит за россо-славянскую версию (если принять отождествление Свангильда – Сунильда и считать имя за перевод со славянского «Лебедь»). «Лебедь белая» – постоянный женский эпитет в фольклоре (например, [Былины 1984: 204-229], также есть богатырша с таким именем в сказках [Мифология 1988: 328], можно вспомнить и «Лыбедь» – сестру Кия. О былинной «лебеди» см. ниже. Речь, разумеется, не о том, что таких имен не могло быть у других народов, но если все эти фольклорные названия восходят к имени реальной княгини Лебеди, тогда вполне объяснима популярность этого имени среди столь разнообразных персонажей. Итак, если «вероломный народ росомонов» Иордана можно локализовать на карте, то легко понять, почему Кащей так «нелогично», а, по сути, архаично, пугает Настасью, что она будет «портомойницей» в доме мужа (для века князя Владимира это, действительно, архаизм). У готов (как и у других германских народов) уже тогда происходило выделение племенной знати в большей степени, чем у славян [Павленко 1989: 236]. О контактах среднеднепровских славян с готами будет говориться далее, как и об отношении других славянских племен к этим контактам.