Чтение онлайн

— Ты что, с ума спятил? Прекрати немедленно!

Он прекращал. И отвечал, что крыша поехала не у него, а кое у кого другого! И уходил на улицу.

То, что он бродил по городу один, нисколько его не угнетало. Конечно, бывало грустно, но грусть казалась даже приятной. Вот люди, а вот он, Владик! Им нет до него никакого дела, у них своя жизнь — и прекрасно... Он свободен и ни от кого не зависит! Что хочет, то и делает, куда хочет — идет, на кого хочет — глядит!

Владик полюбил в это время слушать телефонные разговоры. Вставал в хвост у автомата и слушать Когда подходила его очередь, он набирал отцовский рабочий номер — знал, что вечером там никого нет. И, переждав несколько длинных, в никуда, гудков, выходил, словно не дозвонившись, и через одного человека заходил и звонил снова.

Некоторые говорили о делах и встречах, некоторые о всякой ерунде, а некоторые — не поймешь о чем, но, видимо, для них важном. Бабка с потрепанной сумкой причитала в трубку, что запуталась «в метре» и не знает, куда идти. Два огромных парня, с трудом забившись в будку, по очереди орали, что они «телок обеспечат, вся проблема во флэту!». Старый мужчина говорил долго и тихо, и, когда стоящий за ним звонко постучал монетой в дверь, он виновато оглянулся и говорил еще, наверно, целую минуту, никак не мог закончить.

Главной задачей Владика было разучиться видеть. Так суметь смотреть на все, чтоб постоянно не крутилась привычная, въевшаяся в мозги мысль, как бы он это нарисовал. Сумерки в подворотне, небо сквозь голые тополя, лицо старого мужчины и то, как осторожно он прикрывает трубку длинными пальцами...

Вечером это получалось лучше — краски и контуры съедала темнота. Поэтому Владик предпочитал выходить на улицу, когда смеркнется. Шел декабрь, самый темный месяц года, и это было кстати.

Вот только к дому на пустыре он больше не ходил. В том доме на стене было написано осколком кирпича «О + В», а наверху стояли двое: мальчик с коробкой красок в сумке и растрепанная девочка, на шее у которой висел на шнурке ключ. Зачем им мешать? Здесь зима, а там у них осень, и в лица дует такой сильный и чистый осенний ветер...

Шестое января, сейчас каникулы. Новый год первый раз встречал не дома. У Сашки. До четырех часов с ним досидели! А тетя Наташа только до двух. Но не это самое важное. Я недавно с такими ребятами познакомился! И они меня приняли! Хотя все старше и уже работают. А называют себя нормальными людьми, сокращенно — нормалы. Вышло вот как. Я набрел на незапертый подвал в старом доме, из которого почти всех выселили. Хороший такой подвал, сухой. Кругом теплые трубы. У стенки — деревянные ящики... Когда зашел туда второй раз, увидел этих ребят. Они спрашивают: «Кто такой?» — «Человек», — говорю... «Что за человек?» — спрашивают. Я разозлился на свою растерянность и отвечаю: «Нормальный!» Они как захохочут: «Еще один нормальный! Садись с нами!» Ну, я сел. Миха — самый, по-моему, интересный из них — стал со мной разговаривать. Плечи у него! Боксерские. Только сутулые. Еще там был Костик, толстый, смешной. Он всегда одну и ту же песню поет под гитару: «Лучший месяц в году я у моря с тобой проведу, на просторе у синего моря». Слава и Петька решали кроссворд. Они оба длинные, с одинаковыми стрижками. Весной пойдут в армию. Второй Славка, черный, маленький, ниже меня, решал тот же кроссворд. Они соревновались. В подвале подвешены ручные фонарики, поэтому светло... Разговоры у них всякие. Бывают ужасно интересные, бывают смешные - когда рассказывают про своего мастера на заводе, а когда про футбол и хоккей — скучноватые... Искусства не признают, кроме нашей эстрады. Я все-таки с этим не согласен... Сколько людей тратили на это свою жизнь! И сколько теперь пользуются их результатами: смотрят, слушают... Что, неужели они все дураки? Но с этими ребятами все равно здорово. Они уже совсем взрослые! Но лучше взрослых. Честней. Не делают вид, будто понимают, чего не понимают! Не выдают себя ни за кого. Что думают, то и говорят... В общем, какие есть — такие есть! Мне это нравится! На жизнь у них взгляды такие: надо вкалывать, зарабатывать деньги, чтоб жить «по-человечески». Жениться не раньше двадцати двух лет. Это чтоб успеть «нагуляться» и в то же время «не перегулять»... А на ком — об этом часто говорят. Как определить, «честная» девчонка или нет. Какие есть признаки. Костику двадцать один, и весной он собирается жениться. Дают ему советы, как и что. Чтоб не промахнулся. Есть такие советы! Здорово интересно слушать. Я уже столько всего от них узнал! Ну, ладно. Пока все.

Сегодня двенадцатое января. Событий! Куча... Привел к нормалам Сашку. А они его прогнали! После одного спора. Миха сказал — он просто так, вообще сказал, — что сейчас в стране страшный беспорядок. И прекращать его надо бы чем скорей, тем лучше. А то люди разбалтываются и становятся неспособны на нужную государству жизнь. А Сашка начал возражать! Он за широкую демократию... Миха тогда сказал, что если и дальше так пойдет, то черт-те чем все может кончиться и что всяких там панков вонючих и нюхачей вообще надо бы к стенке ставить — все равно это не люди, а нахлебники общества и отребье. Сашка ответил, что, прежде чем ставить, надо разобраться, отчего они появились. Ведь, если не найти причину, они будут появляться снова и снова, и никаких стенок не хватит... И что нельзя говорить заранее, что они не люди. Они тоже все разные... Миха тут всерьез завелся. Из-за этой демократии, говорит, они и развелись! И если, говорит, кто-то не хочет себя вести, как положено, и влезает в дерьмо — значит, он и сам дерьмо. И чичкаться с ним нечего! Сказал еще, что он этих подонков видал и что у Сашки в голове каша: начитался газет, а переварить — нутро слабо... «Вот что, — говорит Сашке, — пошел вон отсюда, мальчик! Будь ты постарше — поговорил бы с тобой по-другому, но у тебя еще молочко на губах не обсохло... Так что давай выкатывайся и дорогу сюда забудь...» Сашка такой от них выскочил! Белый, губы вздрагивают... «Кретины!» — говорит... Мы пошли ко мне домой. Мать сегодня поздно, сказала, придет... Ну, понес он на нормалов всякое. Что уважают в человеке не личность, а одни только муравьиные качества. И что реакция как раз на таких вот опиралась, на похожих... во все времена... Я возразил, что это он перехватил! Обыкновенные ребята, и взгляды у них есть вполне правильные. Хотя бы насчет тех, которые нюхают бензин и разную другую дрянь. И вдруг Сашка спрашивает: «У тебя есть бензин?» Бензин у нас был. Летом предки в нем кисти отмачивали, когда делали ремонт... «Тащи, — говорит, — сейчас увидишь зачем!» И — раз в него носовой платок. Помочил, немного понюхал и говорит: «Ну, что? Я что, сильно поменялся в твоих глазах? Оттого, что сделал, как сам захотел, а не как положено по внешним правилам! Главней которых, по нормалам, нет... Но когда человек сам с этими правилами соглашается — это одно. А когда из-под палки — совсем другое! А нормалы уверены, что это нормально — когда из-под палки... Ты что, — говорит, — теперь вместе с ними к стенке меня при случае? За слишком «свободное» поведение?» Я сказал, что он дурак... Взял у него этот платок и тоже понюхал. Но уже через минуту внутри стало нехорошо, и я перестал. Тошно как-то, и голова закружилась... Все-таки настоящая гадость это, конечно! Тут я вспомнил, что мама велела купить хлеба, и пошел в универсам. На воздухе голова сразу прошла... Но когда вернулся, так испугался! Потому что Сашка как будто спал, накрывшись маминым клеенчатым фартуком! Я сдернул фартук, подумал, что Сашка, может, шутит. Но он не шутил, а рядом была та банка... Я потряс его, а потом скорей открыл окно. Сгреб с подоконника снег и стал тереть ему лицо. Во как вышло... Сашка сказал, когда очухался, что ему стало интересно, что будет, если подышать подольше. И решил проэкспериментировать... И кого-то этот человек еще обзывал кретинами! Да... Но сон, сказал, увидел потрясный! Обязательно, говорит, надо его нарисовать. Он же рисует сны... Ну, ладно. Все.

Сегодня тринадцатое. Сашка сейчас позвонил. Сказал, что нарисовал свой «бензиновый» сон. Надо бы сбегать поглядеть, но неохота... Нет, не так. Не неохота. Как бросил рисовать, стало трудно смотреть чужое... Поглядишь — и чуть ли не реветь потом тянет. А тетя Наташа точно не удержалась. Сашка потихоньку психует. Говорит, целых полгода все было путем. А теперь вот опять. Всё, вырубаю...

Двадцатое января. После школы пошли к Сашке. Спросил его, как там у него с вопросом «зачем». Сашка сказал, что, если даже та высшая сила есть и знает ответ, он для нас не годится. Только для нее. Сашка теперь думает, что у этого ответа такая особенность: для каждого он свой. Для нормалов один. Для него второй. Для меня — третий... Все их сами находят. А если не находят, дело плохо. Вот пузыри в закипающем чайнике лопаются потому, что оболочка у них слабая и не выдерживает давления. И если человек живет без своего ответа, у него тоже как бы слабая оболочка. Которая легко разрывается, и он уничтожается как личность... Это такой физический закон — про пузыри. Сашка у дверей физики подслушал, когда Селедка его выставила с немецкого... Но этот закон можно, Сашка считает, распространить и на людей. Еще он сказал, что мне нельзя бросать рисовать... Что разговоры с собой, как у меня на кассетах, тоже развивают личность, но этого в моем случае мало. А он не хочет, чтоб я уничтожился! Илья Ильич недавно, в общем, о том же говорил... Позвонил из художки. Все допытывался, почему не хожу. А что отвечать? Потому, что отцу сказал: больше платить не придется? Ха, тоже мне объяснение... Не хожу, и все. Не знаю, зачем мне это надо. Он долго убеждал. Кажется, расстроился. Было б из-за чего! Из-за меня... Надеется, что передумаю. Велел записать его домашний телефон и звонить, если захочется. Я записал. Да только не уверен, что захочется... Все-таки жалко, если Сашка прав. Если общего ответа, чтоб для всех, нет. Сам-то когда еще найдешь! Да и непонятно, как его искать... Ну, ладно. Все.

Двадцать седьмое января сегодня, понедельник. Ну, Селедка отмочила! Химичка заболела, и первого урока не было. Селедка провела на нем классный час. Про всякое говорила, а потом про ЛТО. Это лагерь труда и отдыха, летний. Чтобы мы уже сейчас о нем подумали. Сашка бросил просто так, мне, а не ей: «Да ну его». А она услыхала и говорит: «Раз-зумеется, ЛТО — не ЛТП, насильно туда не тащат. Уж это ты должен знать, Мамонов!» Сашка сначала уставился на нее, а потом схватил портфель — и к двери. Селедка его за рукав: «Куда? Ты что себе позволяешь!» Но он крикнул: «Пусти», — выдернулся и выскочил. Я ничего не понял. Ирка Крупова спросила вслух: «Что это — ЛТП?» Лямин засмеялся и сказал, что там алкашей лечат. А Селедка прямо взбесилась из-за Сашкиного «пусти». Назвала его хамом и понесла: все мы дети своих родителей, Сашке, судя по всему, не миновать кривой дорожки, и тэ дэ, и тэ пэ... Ну, тут я врубился, почему он выскочил. И на перемене треп насчет этого противно было слушать. Лямин предположил, что кого-то из Сашкиных предков загоняли или загоняют туда лечиться... На втором уроке Сашки не было. Я хотел сбежать, но потом подумал: а может, ему лучше переварить эту Селедкину глупость одному? Сам знаю, до чего неохота иногда никого видеть. Но после уроков зашел. Что-то никого не было. Ну, у тети Наташи бывают вечерние смены — она работает на овощной базе. А вот он куда смотался? Завтра спрошу. Ну, вроде все.

Владик лежал на кровати и листал детектив, он любил читать лежа. Детектив попался нудный, но в чем все-таки дело, узнать хотелось. Владик заглянул в конец, и через пять минут все стало ясно...

Потянувшись, он подумал: «Не забыть бы с утра сунуть в сумку чертежную доску». Вышел в коридор, еще раз без толку накрутил Сашкин номер... «Ладно, — сказал себе, — расспрошу завтра, чего у него и как...»

Откуда Владику было знать то, о чем не каждый взрослый-то человек помнит: все, что происходит с нами в нашей жизни, — происходит только сегодня. Всегда сегодня! А завтра — случается и так — не наступает вовсе.

Прокрутил вчерашнюю запись, сто раз прокрутил... Ну почему я такой дурак?! Почему сразу не побежал за ним?! Оля права — ничего не вижу, что под носом! А Селедка... Таких вообще!.. Таких уничтожать нужно! И Сашка дурак! Нашел кого слушать! Нет, ну как же он мог... Я не понимаю: как он мог?! И никто теперь не узнает, что ему приснилось в том сне... Идиотская мысль, а я думаю! О том, что у него было в его последнем сне!

Класс лихорадило: приезжала врач, выясняла, нет ли еще токсикоманов в седьмом «Б». На родительском собрании Селедка призвала каждого родителя проследить, не появились ли у его ребенка пагубные привычки, и предостерегла: у некоторых детей они образуются с удивительной легкостью.

Прошло классное собрание. Притихшие ребята отмалчивались, собрание шло вяло. Но после того как Селедка произнесла: «Мне, как и вам, очень жаль, разумеется, вашего товарища...» — после этого произошло неожиданное.

Владик Шохин, мальчик, на ее взгляд, инертный и замкнутый, причем из вполне приличной семьи, прервал ее на полуфразе с самым развязным видом.

— Вам? — спросил он. — Сперва убили, а теперь жалко? Здорово у вас выходит!

И тут случилось совсем уж неожиданное... Немецкая Селедка поправила очки, мелко зашевелила губами — и вдруг схватилась руками за лицо и вышла из класса...

В этот вечер Владик заболел. Наверное, переел снега — глотал его все последние дни, постоянно почему-то хотелось пить.

Сначала заболело горло, потом голова. Он померил температуру: тридцать восемь. Через полчаса оказалось уже тридцать девять. Из какого-то упрямства он ничего не сказал отцу, прикрыл дверь в свою комнату и лег. Мама была в командировке, должна была вернуться на днях...

Ночь запомнилась плохо, хотя он просыпался без конца. Было так жарко, что Владик настежь открыл балконную дверь. От морозного воздуха стало лучше, и он уснул, но проснулся от той же духоты и жары. На лоджию намело снега, и Владик вышел на тошных ногах полежать на нем. Лежать было приятно, вставать не хотелось, но он все-таки встал и вернулся в постель. Потом снова вспомнил про распахнутую дверь и решил сходить еще раз, но его не пустила мама. Она сидела на кровати с краю, тяжелой рукой прижимала его ноги и говорила: «Лежи, лежи, не надо. Можешь простудиться».