Чтение онлайн

Да, эту проблему пытались решить научными способами, вроде проверки контрольных групп, но затем явился Хаксли, пославший все эти способы к чертям, открывший этот клапан и впустивший "феноменологический пожар".

Благодаря мескалину вспышки стимулов и восприятии ухитрялись достигать сознания, и Хаксли видел невиданные ранее вещи, причем не какую-нибудь ерунду вроде чьей-то давно покойной матушки, парящей над доской для бесед с духами, или переливающихся космических кораблей пришельцев и т. п. Нет, это было гармоничное созерцание мира таким, каков он есть сам по себе. Хаксли видел совершенную геометрию собственных стульев или картинных рам, то есть не созерцал каких-то запредельных предметов, а просто новыми глазами смотрел на давно привычные и знакомые. Реальность оставалась той же самой, просто она представала более глубокой, чем казалась на первый взгляд.

Карлос был настолько очарован этим человеком, что решил написать о нем курсовую работу - это было на втором курсе ЛАОК. В декабре 1957 года он попросил свою приятельницу Дженни Лейвер отпечатать его рукопись.

– Благодаря этому я впервые узнала об Олдосе Хаксли и, увлекшись его личностью, начала читать его книги, - вспоминает Дженни. Сейчас она домохозяйка и живет в Северной Каролине.
– Работа Карлоса была посвящена последствиям приема пейота, то есть вызванным им галлюцинациям. Поскольку тогда еще ничего не было известно об ЛСД и тому подобных галлюциногенах, работа представляла значительный интерес. Кроме того, на меня произвела впечатление научная обоснованность исследования -это были не просто какие-то произвольные измышления.

Фактически, Хаксли регистрировал собственные ощущения и при этом постоянно наблюдался и даже интервьюировался собственными коллегами.

– В своей работе Карлос изложил множество оригинальных идей, -продолжает Дженни, -и это было замечательно. Я печатала работу по его черновику, а он заглядывал мне через плечо и постоянно добавлял что-то новое. Позднее я и сама написала курсовую о Хаксли, хотя, разумеется, не столь замечательную, как у Карлоса. Его курсовая производила сильное впечатление.

Кроме изложения идей Хаксли и Бергсона относительно Большого Разума, чему была посвящена большая часть его работы, Карлос немало внимания уделил идеям Хаксли о символических системах и языке. Согласно Хаксли, языковая традиция одновременно содержит в себе как положительные, так и отрицательные моменты. С одной стороны, она облегчает коммуникацию и сохраняет для будущих поколений исторические хроники, с другой - способствует "сужению" сознания. Слова начинают приниматься за реальные объекты, а не за то, чем они являются на самом деле, - то есть символы этих объектов. Наше восприятие вещей в основном определяется тем способом, каким мы о них говорим и пишем, а потому довольно скоро мы начинаем думать, что если нечто не поддается описанию, то оно и не может существовать. Мир общезначимых символов является очень ограниченным, и для того, чтобы сойти с наезженной колеи общепринятого восприятия, необходимы радикальные средства: религия, гипноз, наркотики или что-нибудь в этом роде.

Карлос писал обо всем: о наркотиках. Большом Разуме, предохранительном клапане, общепринятых символах, "необъяснимой тайне", о главной идее Хаксли. Кое-что из всего этого стало идеями самого Карлоса и дона Хуана, причем они во многом совпадали. К 1973 году Карлос рассуждал так:

– Пристальное всматривание в космос, как это делают мистики, подобно истязанию мертвой лошади. Перед нами так много прекрасных миров, которые мы не можем воспринимать лишь потому, что разум служит нам слишком плотным экраном. Разумеется, я выхожу "вовне" и возвращаюсь обратно. Между тем я нахожусь на важнейшем витке, совершая путешествие силы-жизни. Мое тело - это все, что я имею. Оно является утонченным инструментом сознания. Я должен использовать его как можно лучше.

Разумеется, это уже расходилось с идеями Хаксли. Прожитые годы и приобретенный опыт закалили характер Карлоса. В 70-е годы у него уже хватало собственных идей, некоторые из которых он позаимствовал у таких ученых, как Талкотт Парсонс. Именно Парсонс первым использовал термин "глосс" для обозначения единицы восприятия. Вот как, будучи студентом последнего курса, Карлос интерпретировал Парсонса:

– Прежде, чем мы скажем, что это - здание, все его части должны иметься в наличии, - говорил Карлос репортеру.
– Порой бывает невозможно точно определить части здания, и, тем не менее, мы все соглашаемся в том, что оно из себя представляет, поскольку до этого изучили сам глосс "здание". Мы познаем глоссы вскоре после рождения, и они вовсе не связаны с языком. Единственные существа, которые не обладают глоссами, - это слепоглухонемые дети. Глоссы основаны на соглашении, а такие дети не могут установить никаких соглашений с внешним миром. Из-за своих физиологических особенностей они не могут быть партнерами, поскольку партнерство возможно лишь тогда, когда каждый соглашается с определенным описанием мира -взять то же здание. Однако в этом здании содержится больше, чем вы думаете.

В первые годы обучения в ЛАОК Карлос приобрел не слишком много друзей. И это объяснялось не столько его мизантропией, сколько тем, что ему нравилось общаться с узким кругом знакомых. Наше сближение приходится на конец 1956 года, и с этого момента мы стали много времени проводить вместе. В те дни я работала в "Пасифик Белл", а он посещал колледж. По вечерам мы ходили друг к другу в гости. Я жила на 8-й Вест-стрит, в доме, принадлежавшем моей тете Ведьме. Ей не особенно нравился Карлос, поэтому он предпочитал приходить вечером и проникать в мою квартиру через черный ход. Вельма видела в нем всего лишь смуглолицего южноамериканца и всячески уговаривала меня порвать с ним.

– Время от времени он терял уверенность в себе, - вспоминает Дженни. Карлос чувствовал враждебное отношение со стороны тетушек, которые не воспринимали человека, который не являлся протестантом, республиканцем и вообще американцем. Они не видели в Карлосе личности, он был для них загадочным существом. Тогда он переживал из-за этого, а теперь, я думаю, это его уже не слишком волнует.

Пожалуй, это был первый откровенный случай расизма, с которым он столкнулся в Америке. Причем это столкновение пришлось как раз на то время, когда Карлос пребывал в сомнениях относительно своих художественных способностей, страдал из-за маленького роста и своего испанского акцента, да и вообще был не уверен в будущем. Откровенный расизм со стороны тети Ведьмы и чуть меньший со стороны тети Альмы, которая жила в том же доме, сильно беспокоил Карлоса. Ночами, когда он занимался, воспоминания об этих узкогубых гарпиях заметно отравляли ему жизнь. Иногда он даже впадал в меланхолию и принимался жалеть себя. Друзья вспоминают, что в такие периоды он постоянно ходил хмурым и занимался усиленным самоанализом.

На подсознательном уровне Карлос понимал, насколько мала для него вероятность прославиться благодаря своим произведениям, однако он упорно не хотел в это верить, продолжая рисовать картины и ваять скульптуры. Более того, он поощрял и меня заниматься тем же самым. Карлос часто напоминал мне о том, что жизнь коротка, а потому нельзя растрачивать ее на всякие глупости. В качестве примера он вспоминал о том, как полумертвый лежал на операционном столе и клялся себе в том, что станет другим человеком. Да, это был самый экзистенциальный момент в его жизни. Бог позволил ему выжить, поэтому надо было дорожить каждой минутой. По мнению Карлоса, я была слишком "чувствительна", поэтому мне следовало работать над собой именно в этом направлении. В конце 50-х годов он не мог избежать поучений даже в случайных разговорах с друзьями. Карлос постоянно повторял: "Жизнь коротка и надо дорожить каждой минутой", да и сам старался следовать этому правилу.

"Нельзя размениваться на пустяки, - поучал он меня в письме, датированном апрелем 1967 года.
– Жизнь - это всего лишь мгновение".

В январе 1958 года он убедил меня в целях самоусовершенствования записаться на некоторые курсы, читавшиеся в ЛАОК. Я отказывалась, ссылаясь на то, что если буду работать и учиться, то у меня просто не останется свободного времени, однако Карлос настаивал. Он хотел, чтобы я стала высокообразованной женщиной, а потому просто взял меня за руку и потащил по Вермонт-стрит в сторону офиса, где производилась запись. Втолкнув внутрь, он не выпускал меня наружу, пока я не записалась на курсы русского языка. В следующем семестре он заставил меня записаться на курсы английского языка, русской истории и мировых религий. Теперь я занималась уже девять часов в неделю.

Карлосу понравилась моя идея изучать русский язык. У него была буйная фантазия, и он сразу же представил, как в один прекрасный день я встречусь с Никитой Хрущевым. В глазах Карлоса Хрущев был могущественной и влиятельной фигурой, которому было предопределено стать лидером и который сумел подняться из самых низов, чтобы взять в свои руки бразды правления одной из самых могучих стран мира. Более того, Хрущев обладал характерной манерой поведения - он словно бы сознавал свое могущество и предназначение - и это интриговало Карлоса сильнее всего, В начале каждой недели он непременно покупал свежие номера "Тайм" и "Ньюсуик", а если был стеснен в средствах, ходил в библиотеку, чтобы прочитать свежие материалы о советском лидере. Карлос на полном серьезе уверял меня в том, что я имею возможность встретиться и поговорить с "великим лысым Никитой". По каким-то причинам он дорожил этой фантазией и упоминал о ней довольно часто. Он словно бы хотел с моей помощью пережить подобную встречу и суметь заглянуть в душу столь отважной, волевой и решительной личности, как Хрущев.