Катаев: «Погоня за вечной весной»
Шрифт:
В балагане на Куликовом поле он смотрел представление, посвященное Порт-Артуру, и «страдал за унижение России», проигравшей японцам. Сделанный из папье-маше длинный броненосец «Петропавловск», полотнище Андреевского флага на матче… «В моей душе шевельнулось горячее чувство восторга, хотя я еще тогда не знал, что это необъяснимое чувство называется патриотизмом».
…Город, возникший вокруг крепости, возведенной под руководством освободителя южных земель от турок полководца Суворова [4] , устроителя Новороссии светлейшего князя Потемкина-Таврического… Одесса адмирала-испанца де Рибаса, француза-градоначальника герцога Ришелье и его преемника графа Лонжерона. Город, где столько раз была война и менялись власти. Город горящего майским вечером вместе с людьми Дома профсоюзов на том самом Куликовом поле, которое Катаев попросту называл Кулички и напротив которого жила его семья, переехавшая на Канатную…
4
В 1969-м в Одессе «патриотические литераторы» предложили переименовать Дерибасовскую улицу в Суворовскую. Местный писатель Аркадий Львов жаловался: он обратился к «Катаеву с просьбой поднять свой голос против новой волны мракобесной кампании по борьбе с космополитизмом», а тот «отказался наотрез». «Он вспомнил, что в четырнадцатом году, когда началась война с кайзером, Малую Арнаутскую переименовали в Суворовскую, а затем после Октябрьской революции, в угаре безоглядного отрицания своего прошлого, название упразднили. И вообще, – это были слова, сказанные, что называется, под занавес, – пусть лучше Суворов, чем кто-нибудь другой, считается основателем Одессы». «Признаюсь, я был потрясен. – Львов решил масштабировать незначительный разговор. – Мне и в голову не приходило, что столичный мастер, один из лучших прозаиков России, запросто, через душевные кульбиты свои в заповедных сферах отечественной истории, побратается с квасными патриотами из презренной провинции!»
«Сухой, сильный степной ветер нес через Куликово поле тучи черной пыли…» – наблюдал он, и ему приходили в голову зловещие образы бойни.
В 1912 году, в столетие Отечественной войны, Катаев выступил в гимназии, где проходило торжественное литературно-художественное утро, со стихотворением:
Война недолго продолжалась.В России скоро не осталосьНи одного врага, и вот –Вздохнул свободнее народ.Настали святки. Все ликуют.Несется колокольный звон.Победу русский торжествует.Погиб, погиб Наполеон…Пока в России дух народныйОгнем пылающим горит,Ее никто не победит!На последних строчках он «выбросил вперед руку со сжатым кулаком».
Он помнил пересказанную ему бабушкой со слов прабабушки историю про артиллерийского прапорщика Щеголева, героя Севастопольской кампании, отбившего английский десант и спасшего Одессу. «Бабушка вытирала платочком слезы восторга, и я тоже начинал плакать от гордости за русскую армию и мечтал стать когда-нибудь таким же прапорщиком артиллерии, как Щеголев».
А бывало и так… В 1911-м Катаев, которому еще не исполнилось пятнадцати, все в том же «Одесском вестнике» выступил со стихотворным обращением «Пора (Посвящается всем монархическим организациям)»:
Волнуется русское море,Клокочет и стонет оно.В том стоне мне слышится горе:«Давно, пора уж давно!»Да, братья, пора уж настала,От сна ты, Россия, проснись.Довольно веков ты дремала,Пора же теперь, оглянись!Ты видишь: на западе финныСвой точат коварно кинжал,А там на востоке раввины, –Китайский мятеж обуял.И племя Иуды не дремлет,Шатает основы твои,Народному стону не внемлетИ чтит лишь законы свои.Так что ж! неужели же силы,Чтоб снять этот тягостный гнет,Чтоб сгинули все юдофилы,Россия в себе не найдет?Чтоб это тяжелое времяНам гордо ногами попратьИ снова, как в прежнее время,Трехцветное знамя поднять!(«Одесский вестник» явно опечатался: вместо «равнины» набрано «раввины» – вероятно, от полноты чувств.)
Эти стихи занятно диссонируют с биографией Катаева, не раз впоследствии в прозе и в жизни показывавшего себя вполне «юдофилом».
В 1912-м «Одесский вестник» помещает торжественные стихи Катаева «Привет Союзу русского народа в день шестилетия его»:
Привет тебе, привет,Привет, Союз родимый:Ты твердою рукойПоток неудержимый,Поток народных смут, –Сдержал. И тяжкий путьГотовила судьбаСынам твоим бесстрашным,Но твердо ты стоялПред натиском ужасным,Храня в душе священный идеал.(В 1913-м это стихотворение вышло почти в том же виде, стихотворец убрал эпитет «чудный» про зарю и переменил сроки: «Семь лет прошло».
Стих гуляет по Интернету в варианте, где написано «преклоня» и «сотворяя», и таким образом в последней строфе пропущено сказуемое, но это не рано пробудившийся катаевский мовизм – «пишу, как хочу», а опечатка небрежно переписавшего из архива.)
Когда в романе «Разбитая жизнь, или Волшебный рог Оберона» он пишет: «Генеральша варила варенье, а генерал сидел в бархатном кресле и читал черносотенную газету “Русская речь”», хочется поинтересоваться – уж не со стихами ли юного Вали?
Например, теми, что вышли 14 апреля 1913 года на мелованной бумаге в пасхальном вкладыше в газету:
На устах – слова привета.Перезвон колоколов…Сколько жизни! Сколько света!Сколько солнца и цветов!..До этого 30 января 1913 года в «Русской речи» появилась статья «Школьные учебники», подписанная «В. К-въ» (с большой вероятностью, за авторством шестнадцатилетнего Катаева – он признавал, что подписывался так!), где со знанием дела бойко критиковалось гимназическое образование и, в частности, хрестоматии для чтения по русскому языку и учебники по русской литературе. «В некоторые хрестоматии для учеников младших и средних классов ныне уже включены, как образцы для изучения, отрывки из Максима Горького, Тана, Якубовича и других представителей современной оппозиционной литературы, – беспокоился автор. – В истории литературы еще ярче выступает это оппозиционное начало; в популярной для учеников форме проводится идея о “прогрессивных задачах” в нашей литературе и в обществе, а то, что явно противоречит этой идее, либо совершенно исключается, либо освещается как “материал реакционный”, не заслуживающий внимания». Автора огорчали осмеяние знаменитой «Переписки с друзьями» Гоголя, замалчивание славянофилов и то, что «памятный роман» Достоевского «Бесы» противопоставляется «русскому свободомыслию».
Между тем влечение и почтение к Союзу русского народа могли быть следствием семейного воспитания. Как рассказывал поэт и одессит по происхождению Семен Липкин, отец писателя был известен на весь город своими взглядами, близкими к «черносотенным».
Это неудивительно – подобные взгляды имели силу в Одессе, где (единственный случай в истории монархического движения) в 1913-м черносотенцы одержали убедительную победу на выборах в Думу, а их лидер Борис Пеликан был городским головой до февраля 1917-го.
Интересно, что в повести «Белеет парус одинокий» Катаев в точности передает внешность, манеры и психологический типаж отца, вдовца, воспитывающего двух мальчиков при помощи их тети, но рисует его «прогрессивным педагогом», укрывающим то матроса с «Потемкина», то евреев-соседей, и даже бросает грудью навстречу проклятым громилам, которые принимаются его лупить. Ну а впрочем, многие русские националисты защищали «громимых» (например, Василий Шульгин).
Катаев, уже старик, однажды в Переделкине разоткровенничался с писательницей Инной Гофф и вспомнил одесский погром: выставили икону на окно и прятали у себя семью соседа, ремесленника. Его дочки были в соломенных шляпках. «Как флаконы», – улыбнулся Валентин Петрович.
Девочки Катаева
Первое свидание он, пятнадцатилетний, назначил знакомой, четырнадцатилетней девочке. И когда оно состоялось, не знал, что делать. Сводило с ума само сладкое слово «свидание»…
«Валька бегал за всеми девочками в Отраде», – вспоминала одна из его одесских подружек. Имена тех, кому он посвящал стихи, известны: Тася Запорожченко, Мара и Мила Булатович, Люля Шамраевская и, конечно, Ирен Алексинская (о ней отдельный сказ).
«Вечной влюбленности я был подвержен с детства, когда не было дня, чтобы я не был в кого-нибудь влюблен», – признавался Катаев. И он же: «Мой донжуанский список состоял почти из всех знакомых девочек, перечислять которых нет никакого смысла».
Самые ранние известные рукописи Катаева – стихотворные записи в альбом Тасе (Наталье) Запорожченко 1912 года (она была сестрой его товарища Женьки по кличке Дубастый, жили они по соседству):
Я грущу в эти вешние дни…Милый друг, успокой же меня…Или:
Был я мал и глуп, когда впервыеНаписал сюда шестнадцать строк…Мне смеялись глазки голубыеИ звенел веселый голосок…В будущем Наталья, как и ее брат, будет гостить у него в Переделкине.