Чтение онлайн

В.: Да, я помню, ты говорил: два смысла слова.

П.: Но это только в Новом Завете. В Ветхом для плодов виноградной лозы употребляются несколько слов. А в Новом – одно. Охинос. Это и чистый виноградный сок, и испортившийся, перебродивший – винище. Какой из них создал Христос, Создатель всего?

В.: Какой – очевидно.

П.: Тебе. Но не тем, которые могут, принюхиваясь, стать признанными. Но более того, поскольку создавать все могут только то, что могут, следовательно, Христос создал виноградный сок от такого винограда, который был в Эдеме. О, это был совсем другой виноград! Ещё за 1600 лет до воплощения Христа, когда вышедшие из Египта в пустыню евреи послали в землю обетованную разведчиков, те вернулись с гроздью винограда, которую несли на палке двое. Двое! Иначе не могли поднять!

В.: Ого! Представляю, что это была за гроздь! И вкус, наверное, другой!

П.: Но и это уже был виноград выродившийся: во-первых, за долгие столетия греха, а во-вторых, из-за изменения климата и почв после Потопа. То есть, созданный Христом в Кане Галилейской виноградный сок был настолько прекрасен, вкус его настолько замечателен, что на свадьбе потряс даже пьяниц, людей с вкусом уже извращённым! И они, потрясённые, засвидетельствовали, что есть наслаждение. И что оно может прояснить, пусть на мгновение, разум любого! Создать винище не чудо, чудо – создать то, чего не может создать никто!

В.: Я всегда чувствовала, что только так и должно быть.

П.: Правильно. Именно поэтому ты – это ты. А что касается Причастия, то тут из него государственники устроили кощунство. По заповеди, на пасхальном столе, за которым Иисус преподал последнюю в`ечерю, ничего прокисшего, квасного, брожёного не должно было быть, по той простой причине, что все предметы Пасхального стола символичны — и хлеб, и вино, и горькие травы, и сам агнец. А дрожжи, закваска – символ греха. Отсюда и необычные лепёшки без дрожжей – опр`есноки, и виноградный сок. Отсюда естественно, что Христос, утверждая на века символы Причащения, брал в Свои руки чашу с чистым, святым виноградным соком. А все эти красные вина государственных религий, на вкус которых в храмах кодируют, – кощунство! И вместо причастия винище будут защищать, не потому, что без него в иерархии никак невозможно, но потому, что с ним надёжней.

В.: Но тебе могут сказать, что символ он и есть символ и, в общем-то, всё равно: то вино, которое в руках Христос освящал или это…

П.: О нет! Это уже не госвера, это популярный протестантизм. Государственники выразились бы проще: так верили наши отцы.

В.: Естественно. Ведь ты же сам нас на экскурсию к баптистам водил. Те хоть как-то пытаются обосновывать свои символы.

П.: Символ – это действительно широкие врата… Даже чересчур широкие. Но и здесь интересно анализом выявить две главнейшие пересекающиеся закономерности. Если во время Причащения необходим символ Истины, который был бы жидкостью, то в Новом Завете их несколько. Например, вода. Вода в Новом Завете тоже символ приобщения к Богу, ко Христу. Помнишь, что Христос сказал самарянке, у которой попросил напиться? «Если бы ты знала дар Божий, и Кто говорит тебе: „дай мне пить“, то ты сама просила бы у Него, и Он дал бы тебе воду живую». Символ? Символ! Или: «Как новорождённые младенцы, возлюбите чистое словесное молоко, дабы от него возрасти вам во спасение». Ещё один символ!

В.: И как ты всё помнишь!

П.: А почему бы и нет? Ведь красиво!

В.: Красиво.

П.: Вот и получается, что если, как говорят, важна не буква, но сокровенный смысл, символ, то, пожалуйста, вот вам символы: и молоко, и вода, и сок! И всё библейское. А причём тогда винище?

В.: От алкоголя умопомрачение.

П.: Правильно. И по-настоящему, то есть бессознательно, только оно, умопомрачение, и ценится. Поэтому, естественно, и те же баптисты, и те же православные с католиками, зазывая на свои собрания, которые они называют богослужениями, говорят: приходите, там так хорошо. А хорошо – это ощущение взаимного подавления! Поэтому обязательно: у одних на стадионах под видом евангельских собраний – толпы, у других – поклонения высохшим кусочкам расчленённых тел, но у всех причащение всему этому – алкоголем. И что баптизм, что католицизм, что актёры с воспеванием страстной любви – всё суть разные воплощения одной страсти к умопомрачению. Кайф правит миром.

В.: Как ты… жёстко выражаешься.

П.: А как надо?

В.: А что ты хочешь выразить?

П.: Что многие в этом мире явления не случайны и отнюдь друг от друга не независимые. Переплетено, вернее, заплетено воедино всё: выпивка, страстная любовь, признание учительницей священника, восторг умопомрачения, воспевание некрофилической Матери, причащение алкоголем, жизнь некрофилов, а ещё судьбы биофилов, если им случилось быть зацепленными сетью этих переплетений…

В.: И что тебе приходит на ум?

П.: Кайф правит миром. Общий принцип существования.

В.: Может быть, как-нибудь иначе?

П.: Можно иначе. Синдром учительницы и священника.

В.: Уже лучше. Так значит, всё взаимосвязано?

П.: Конечно. Ещё в древности говорили: без Вакха нет Киприды. Знаешь, кто такая Киприда?

В.: Кто?

П.: Богиня любви Афродита. Она, по преданию, родилась на острове Кипр, отсюда и имя – Киприда. Просто другое имя. У неё вообще имён множество. Афродита, Венера, Астарта, Ашера… Но характер один. Во всех языческих народах поклонялись божеству любви и говорили так: Венера всегда побеждает. Мудрые древние! И если не в решении проблемы – достижении высот в эросе, – то хотя бы в определении приоритетов в этой жизни. Но без Вакха нет Киприды – древние воспевали ту любовь, которая забористей, в которой партнёр накачан наркотиками. Им обоим приятна некрофильность другого. Венера принюхивалась, у Афродиты было выражение мечтательной брезгливости, Киприда хотела Вакха. Отсюда столь объёмный материал для учебников по сексопатологии. Язычество не исчезло – оно перекрасилось… Другие термины. Постой… Ты понимаешь, что сейчас у нас чисто научный разговор?

В.: А ты разве считаешь, что женщина способна на чисто научный разговор?

П.: Ну, видишь ли…

В.: А ты разве хочешь обсуждать?

П.: Видишь ли…

В.: А раз «видишь ли», то и я чувствую, что не стоит… Да и обедать пора…

П.: Согласен. Не будем.

Л. Толстой в «Войне и мире» рассмотрел практически все возможные комбинации эроса.

Есть в романе, кроме Наташи и Пьера, супружеская чета, к которой Толстой относится благосклонней, чем к остальным. Это Николай Ростов и княжна Марья.

Княжна Марья, сирота, выросла при подавляющем отце, подавляющем явно и ярко, и вследствие этого была девушкой забитой, несмотря на то, что её много заставляли заниматься естественными науками, что могло способствовать формированию определённо направленного мышления. Когда она встретилась с будущим супругом, она была, что называется, стареющей девушкой, которая на логическом уровне не надеялась ни на что. Раз её пытались выдать за Анатоля Курагина (она — выгодная партия), но Анатоль, согласившись на брак, её даже не заметил. Зато заметил её блудливую компаньонку-француженку, с которой княжна Марья его и застала. Княжна Марья не биофильна, яркой некрофилкой её тоже трудно назвать. Она — никакая.

Николай Ростов, брат Наташи Ростовой, был, во-первых, Ростов, а во-вторых, гусар. Как Ростов он унаследовал семейный генотип и привычки: барство, графство, бедность, мать, желающую его выгодно женить, сознание того, что он должен верно служить Государю императору. Как гусар он обязан был служить в обществе офицеров, подчиняться и подчинять, рассуждать об оружии и лошадях, пить и иметь женщин с бульвара. Женщины у Ростова, как и положено гусару, были. Молодым человеком он обещался жениться на Соне, но Наташа, неизвестно каким чувством, предсказала за много лет вперёд, что помолвка эта расстроится, что Соня и Николай не поженятся. Так и случилось. Он — никакой, но, по понятиям человеческим, в общем-то человек неплохой и даже хороший.

Никаких много, и им несложно соединиться в партнёрскую пару, однако под венец идут не с первым попавшимся. Они разочаровываются в прежних связях, разводятся, им может начать казаться, что на предыдущих неудачах они научились, и вот теперь, вступая в новую связь, верят, что наконец-то делают правильный выбор. Но несмотря на это, психологическая наука подобным парам разводиться не советует. Какие бы ни были трудности во взаимоотношениях, разводиться на практике бессмысленно, потому что, разведясь и вступив в новый брак, абсолютное большинство людей, к своему удивлению, оказываются в точности в той же ситуации, от которой, решаясь на развод, пытались спастись. Это не удивительно. Для никаких это закономерно. Для никаких та или иная никакая — в сущности, без разницы. Потому что брак для них — игра, как бы настырно они свои взаимоотношения ни называли любовью. Николаю Ростову и княжне Марье удалось найти вариант весьма удачной, с точки зрения толпы никаких, игры. Каким образом это произошло?