Катары
Шрифт:
Эти решения были приняты после того, как каждый из обвиняемых или обвинителей выступил в защиту своей позиции, как рассказывает нам безымянный автор второй части «Песни о крестовом походе», сообщающий также, что были выслушаны свидетели. Вот несколько примеров возникших в ходе процесса вопросов, высказанных перед папой Иннокентием III и помогающих нам понять лучше любого абстрактного анализа, какова была феодальная и психологическая обстановка крестового похода.
Речь, произнесенная перед папой графом де Фуа в защиту графа Тулузского, отдавшего свои земли папе:
«Что же до графа Раймонда, моего всемогущего господина и повелителя,
почему же он отдал Тулузу, Монтобан,
Прованс? Ради мира. Но что же вышло?
Его владения отданы Симону де Монфору.
Этот жестокий человек повсюду сеет смерть и муки,
грабит, угнетает, убивает, опустошает, уничтожает
без жалости все живое там, где пройдет.
Раймонд отдал свой край под твою защиту,
и вот он истерзан, изможден и умирает».
Ответ папы графу де Фуа, потребовавшему вернуть ему замок, также конфискованный папой:
«Ты был с нами неласков, но это неважно,
ты хорошо держался. Если ты невиновен,
мы вернем тебе твои земли и твой замок Фуа.
Если Церковь примет тебя как великого грешника,
ты найдешь у нас Божие сострадание,
ибо всякий, кто влачит за собой цепи греха,
если только он покорится своей матери Церкви,
должен получить приют и милосердную любовь».
Опровержение, высказанное епископом Тулузским Фульком, уличившим во лжи графа Раймонда VI, утверждавшего, будто никогда не знался с еретиками:
«Сеньоры, что сказал вам граф Тулузский?
Что никогда в своей жизни не встречался с неверием?
Но ведь это в его саду выросла дурная трава!
Скосил ли он ее? О, нет: он так о ней заботился,
что она разрослась, заполонив все его земли.
Это с его согласия был укреплен
пик Монсегюр, прибежище еретиков.
Его родная сестра сделалась еретичкой. Когда умер ее муж,
она явилась в Памье, прожила там полных три года
и бесстыдно проповедовала там свое опасное учение.
А сам он — как он поступил с Божьими слугами,
с паломниками-крестоносцами,
преследовавшими изменников?
Он столько их убил в Монже,
что вся земля вокруг стала красной».
Ответ графа де Фуа тем, кто обвинил его в том, что он поддерживал очаг ереси в крепости Монсегюр:
«Пик Монсегюр? У меня нет на этот замок
никаких прав, нет над ним никакой власти:
он мне не принадлежит.
Моя сестра? Зло ее коснулось. Она стала грешницей.
Она, конечно, виновата. Она, но не я, сеньор.
Имела ли она право жить на наших землях?
Да. Я дал клятву умирающему отцу
и был обязан принять брата или сестру,
оказавшихся без крова, дать им
пищу и согреть, если они останутся без средств.
[...]
Теперь епископ [ Фульк], смотрите, как ожесточенно
он принижает мою веру! Он этим Бога оскорбляет!
Ему не привыкать, он накропал
столько жалких песен, столько бездарных стишков,
столько строк, хромающих, словно черт на ухабистой дороге!
[ Намек на то, что епископ прежде, чем сделаться священнослужителем, был трубадуром.]
Мы думали, что кормим слугу Господа,
но мы, мессиры, всего лишь откормили жонглера.
Он был настоятелем. Его монастырь захирел.
Он его покинул — и, клянусь Богом, свет воссиял!
Затем его избрали епископом Тулузским:
и край тотчас запылал. Адский огонь!
В этом костре уже погибли пятьсот тысяч душ».
Различные высказывания о графе Раймонде VI Тулузском:
«Вокруг папы их собралось около трехсот — клириков,
епископов, кардиналов, архиепископов. Все говорили:
«Можешь ли ты опровергнуть слова твоих сынов,
утверждающих, что Раймонд Тулузский —
безнравственный язычник,
бессердечный развратник, недостойный того,
чтобы править?»
Среди кардиналов встал архидиакон
из Лиона на Роне и сурово сказал им:
«Эти слова, сеньоры, оскорбление Господу!
Вы забыли, что Раймонд взял крест?
Он во всем поступал, как покорный сын.
Клеветать на человека, которого следует поддерживать
и любить отеческой любовью, — какой грех! какой позор!
А вы, епископ Фульк, хотя на миг
подумали о страшном действии ваших наставлений?
Ваши проповеди безжалостны, злы, резки, плохи,
ежедневно причиняют боль
пятистам тысячам душ.
Поклялись ли вы на святых мощах
Во всем помогать Монфору?»
(ПКП, 144-148)
Как мы можем убедиться, читая отчет об этой стадии собора в «Песни о крестовом походе», граф Раймонд VI Тулузский, присутствовавший там в числе вельмож вместе со своим сыном, Раймондом VII Младшим, не снизошел до того, чтобы самому выступить в собственную защиту: он предоставил этот труд своему вассалу, графу Раймонду-Роже де Фуа, который, твердо ступая, медленными шагами приближался к папе Иннокентию III, в то время как «гул разговоров» прелатов, кардиналов, принцев крови постепенно стих, и в настороженной, должно быть, тишине раздался низкий, медлительный голос вассала, которому предстояло защитить права своего сюзерена.
Раймонд-Роже де Фуа начал свою речь с того, что призвал всех пожалеть сына графа Тулузского, которому было тогда всего восемнадцать лет [104] и которого обвинительный приговор, вынесенный отцу, Раймонду VI, лишал земли его предков, отнятой у него в пользу Монфора. Разве его отец не исполнил своих обязательств и не передал в руки папы свои феоды в Тулузе, Монтобане и Провансе ради того, чтобы в Лангедоке наконец воцарился мир? И что с ними стало? Его земли были отданы Монфору, этому «жестокому человеку, который повсюду сеет смерть и муки, грабит, угнетает, убивает, опустошает, уничтожает без жалости все живое там, где пройдет» (ПКП, 144). И это еще не все: сам граф де Фуа, положившись на обещание папы, отдал собственный замок папскому легату, кардиналу Пьеру де Беневану, одновременно с тем, как покорился Церкви [105] , сдал «с хлебом, вином, дичью, зерном и родниками с чистой водой», однако кардинал ему замка не вернул.
104
Раймонд VII, родившийся в 1197 году в Бокере и умерший в 1249 году, совсем юным женился на сестре короля Арагонского и стал последним из графов Тулузских.
105
Как мы видим, у него были для того основания.
«Если мой замок не будет мне возвращен, — заключил граф, — кто же отныне сможет доверять данному слову?»
Папа Иннокентий III повернулся к своему легату, кардиналу де Беневану — ему не надо было ждать вопроса, ибо, как говорится в «Песни о крестовом походе», ответ был уже у него на устах, — и тот произнес: «Граф говорит правду, святой отец. Он передал мне свои владения, и я доверил их мессиру настоятелю Сен-Тьерри, который у меня на глазах впустил туда наших людей».
Упомянутые люди были попросту рыцарями-крестоносцами Монфора, на которых граф де Фуа намерен был излить горечь и злость:
«[...] Эти злые разбойники,
эти бездельники-крестоносцы, пожелавшие все у меня отнять,
все это правда; те, кого я встречал,
никогда этого не забудут: все они хромые, безрукие, слепые,
если не умерли. И я жалею об одном:
что позволил сбежать трусам из этой шайки».
Его слова всколыхнули волнение и ропот в рядах участников собора. Затем в большом зале папского дворца понемногу вновь установилась тишина, и папа звучным голосом обратился к графу де Фуа: «Сурово ты обошелся с нами, граф, но ты хорошо держался; если ты не виноват, мы вернем тебе твои земли и твой замок, а если грешен, Церковь примет тебя с состраданием, как принимает всех грешников».
Затем, когда Иннокентий III после нескольких умиротворяющих речей уже собирался закрыть заседание, один из рыцарей, некогда сражавшийся бок о бок со своим сеньором в Каркассоне, рыцарь де Рокфей, обратился к папе: «Высокочтимый святой отец, прояви милосердие к сыну достойного виконта Каркассонского [106] , к несчастью, умершего в темнице, куда бросили его крестоносцы: его отца убили, и было бы справедливо, если бы ты вернул ему каркассонские земли; если ты не согласишься это сделать, твоя душа будет отвечать за его грехи».
106
Лишившегося своего титула после взятия Каркассона Монфором.
Вокруг стали перешептываться. «Хорошо сказано!» — одобряли одни. «Какая дерзость!» — возмущались другие. «Да свершится правосудие», — ответил им папа. И с этими словами, которые, как он полагал, несли в себе примирение, закрыл заседание, после чего удалился в свои покои, дабы отдохнуть там и подумать.
Спор же длился еще долгое время и не склонил чашу весов окончательно на сторону крестоносцев, чем и объясняется то обстоятельство, что Пьер де Во-де-Серне лишь вскользь упоминает об этом последнем эпизоде собора. К великому счастью для историков, анонимный автор второй части «Песни о крестовом походе», в отличие от него, подробно описывает произошедшее (лессы со 147 по 150). Теперь мы перечислим основные моменты финала этого собора, для большей ясности их пронумеровав:
1. Прелаты идут следом за папой в сад, жестоко злословят на счет графов Лангедокских и советуют обернуть дело в пользу Монфора. «Если ты вернешь этим южным графам их владения, мы пропали; доверь их Симону де Монфору, и мы спасены», — говорили они. Иннокентий III на это ответил без объяснений: «Молчите, мне надо подумать».
2. Папа открыл Священное Писание, перелистал страницы, выбрал наугад фразу, которая подсказала ему решение, и объявил участникам собора, что его выбор сделан:
«Сеньоры, вот что я думаю: граф Тулузский — добрый католик, и потому было бы несправедливо и неразумно отнять у него его земли. Зато я считаю, что следует отдать Монфору владения еретиков, от Роны до Пиренеев и от Пюи до Ниора».
Кардиналы и прочие прелаты с готовностью поддержали это решение, которое никого не ущемляло, разве что еретиков.
3. Тогда епископ Фульк Тулузский «склонившись, медоточивым голосом» (ПКП, 148), высказал замечание: «Папа, добрый мой господин, твой приговор несправедлив, ибо, разделяя земли Лангедока на земли еретиков и земли по видимости христианские, ты обираешь графа Симона де Монфора, лишаешь победителя завоеванного им: например, ты отнимаешь у него Монтобан и Тулузу, что неразумно, тем более что твое решение ставит в более выгодное положение графа Тулузского под тем предлогом, что ты считаешь его добрым и верным католиком, и так же ты решаешь поступить с графом де Фуа и графом де Комменжем, которых тоже считаешь добрыми христианами! Так вот, добрый мой сеньор папа, оставь мелочные счеты, доверь все эти земли безраздельно Симону, честно их заслужившему. Ибо среди всех этих людей с Юга, которых ты считаешь христианами, нет ни одного, который снизошел бы до того, чтобы сражаться с ересью, и для этого тебе пришлось звать рыцаря из северной Франции, благородного графа де Монфора».
Заканчивает Фульк такими словами:
«Предпочесть этих разбойников Монфору означало бы утратить сердце и разум, лепетать душой!»
4. Епископ Оша поддержал предложение епископа Тулузского. «Отнять тулузские владения у Монфора, — сказал он папе, — стало бы большой глупостью, которая подорвала бы уважение к тебе, как подорвала бы уважение к нам, твоим духовным детям, твердящим повсюду, что Раймонд — распутный язычник, развратник, недостойный того, чтобы править».
5. От группы кардиналов отделился архидиакон Лионский, который встал на сторону папы и сурово обратился к остальным: «Эти слова, братья мои, оскорбляют Бога. Не забывайте о том, что граф Раймонд взял крест и что он во всем поступал как послушный сын Церкви: стыдно клеветать на такого человека, как он, человека, которого надо уважать и поддерживать!»
6. Встретив такой отпор, папа римский понял, что, если он не найдет серьезных прегрешений, в которых мог бы упрекнуть графа Раймонда VI, он не сможет, не вызвав негодования, отнять у него его владения, и попытался успокоить собравшихся. «Друзья, — сказал он, — если на наших землях были неправедно посеяны страдание и ненависть, это произошло против моей воли. Теперь я прошу вас усмирить ваши ярость и ненависть и выслушать меня: никогда я не говорил, Господь Всемогущий, что мессир Раймонд заслуживает того, чтобы его разорили. Мы должны принять его как раскаивающегося грешника; поступил ли граф Раймонд дурно пред лицом Божьим или же его несправедливо оклеветали невежественные глупцы, он явился ко мне сокрушенный и глубоко осознавший свои грехи, подобно сыну, повинующемуся отцовскому приказу и заслуживающему прощения». — С этими словами папа, ища поддержки, повернулся к Арнауту Амори, бывшему настоятелю Сито, первому вдохновителю крестового похода, сделавшемуся в 1212 году архиепископом Нарбоннским, и попросил его высказаться.