Каумов
Шрифт:
VI.
Прошло две недели. Старые, мокро-грязные пейзажи окраины исчезли: все скрылось под блестящим на морозном солнце снегом, и только завод по-прежнему выделялся своей сально-ржавой стеной и клубами пепельного дыма, как жирное пятно на свадебном платье. За окном вовсю искрилась приятным холодком румянощекая зимняя магия, вовлекающая романтических людей в свою мирную эстетику, выходящую далеко за рамки голубого-голубого неба. Сашка, в чем он сам себя расхваливал, окончательно избавился от этой романтической падкости на непознаваемо-прекрасное, и во все эти две недели он ни разу не вышел на улицу.
В первые дни он кое-как справлялся с навязчивым желанием замкнуться в этой крохотной точке невозврата, он боролся - без разбора ползал по статьям, просматривал лекции, даже выписывал что-то в свой блокнот, но вскоре ему это надоело, и он стал целыми днями лежать на своем восхитительном матрасе, переполненный деструктивными образами и мыслями. Вокруг нас, людей, происходит столько невидимого и непонятного, чему мы из инстинкта сохранения здравомыслия с незапамятных времен не ищем объяснения, чтобы защититься изнутри от чего-то невообразимо страшного, потустороннего или обманчиво приукрашенного. Александр же сломал свою природу - мелочи, которые Человек за годы тяжкого своего бремени на Земле перестал замечать, ощущать, на которые совершенно перестали отзываться его физиология, разум, чувства, любые их рецепторы, Сашка открыл их для себя и, более того, стал изучать, пытаясь найти им объяснение. Или он просто так считал, что человек что-то там утратил, а, на самом деле, весь этот бред был лишь его болезненной галлюцинацией. Например, каждое утро, потом - каждые три часа, затем - каждые тридцать минут, и так все чаще и чаще Каумов слышал странный хруст и скрип, сдавленный среди стен в его доме, растекающийся по ним еле уловимым эхом. Истолкование было неутешительным: в особенности, потому что Александр верил в него, как Будда - в карму. Он считал, что за дешевыми обоями его комнаты скрипели без конца шестеренки каких-то неведомых механизмов, обеспечивающих постоянное присутствие в любом месте планеты Старшего Брата, которого Сашка представлял себе в виде какой-то паразитирующей организации, состоящей из эдаких симбионтов искусственного интеллекта и человека, испокон веков осуществляющих над нами незримый контроль. Паранойя развивалась стремительнее некуда: Каумов сжег все свои записи, очистил жесткий диск компьютера и не имел более никаких источников информации, кроме собственных мыслей, с которыми он научился работать, как с настоящей книгой, имея возможность в любой момент обратиться к любому умозаключению из прошлого.
К сожалению, мысль-то его лучше всего было бы пресечь, так как весь этот стихийный поток привел к тому, что Александр выдумал в своей голове глобальный человеческий мор, который он отныне мечтал воплотить в жизнь - как только он до конца проработает план, он начнет творить. Фундаментом этой варфоломеевской фантазии была убогая, не слишком оригинальная идея, провозглашавшая, что человек ужасно греховен с рождения, а искупить свои грехи и грехи всех своих отцов можно только насильственным самоубийством Человека. Суть же Сашкиного плана состояла в том, чтобы создать, на первый взгляд, не более, чем увлекательный, обязательно - вирусный детектив, где убийцей становился бы читатель. Книга, по задумке автора, могла иметь несколько финалов, и каждый зависел бы от действий определенного читателя-игрока в этом детективе, где все описывалось бы в соответствии с литературными канонами и традициями за исключением того, что текст сопровождался бы для захвата аудитории потрясающей анимацией, но... везде, в каждом финале, до жути неожиданно убийцей оказывался бы вдруг сам читатель. Однако ж развлечение масс было побочной задачей, а во главу угла ставилось тончайшее психологическое воздействие, настолько сильное, что после выхода книги в свет загипнотизированные люди должны были б пойти убивать друг друга любыми подручными средствами, и захлебнулся бы, наконец, греховный мир в крови неудержимого террора без деления на "своих" и "чужих".
Когда пришла вторая неделя отчуждения, Сашка уже потерял самую надежду найти в мире хоть одного праведника: он вообще абсолютно перестал делить мир на плохое и хорошее, пускай бы с миллионом оттенков. Он только свято верил, что каждое действие на Земле - непоправимый грех. Он смотрел, как отец его режет мясо на кухне, как мать пилит ногти - и везде он усматривал страшнейший порок, и сам томился чем-то вроде генома греха, понимая, что безвозвратно включен в эту цепь пустым, никчемным звеном. Иногда мелькали мысли и о личном самоубийстве, но хитрец-разум шептал, что и смерть пускай только благо людям приносит, поэтому прежде надо написать эту чертову книгу. В успехе же предприятия Каумов ни на секунду не сомневался.
Каждые три дня его навещал Эвлеанский. Это был благородный, аристократичный мужчина средних лет с узкими губами, длинным, еврейским носом и холодно-тусклыми глазами ледяной голубизны с еле заметными, глубочайшими синяками под ними. Вся кожа на его гладко выбритом, бледном лице иссохла и сморщилась, от чего он ужасно напоминал ходячего мертвеца. Самой же раздражающей деталью его внешности был эластично извивающийся, как капюшон кобры, кадык, резко выдающийся вперед. Герман был всегда минималистично одет и дотошно чистоплотен: каждые пять минут он обязательно сморкался и каждый час смазывал каким-то ароматным кремом свои тонкие руки. Этим утром он пришел как всегда во время, вообще он жил без сбоев в ритме какой-то собственной Часовой Скрижали, тщательно вымыл руки и прошел в пустую, теперь стерильно чистую комнату Каумова, где сел на кресло, скрестил ноги и руки и стал спрашивать свои глупые вопросы, иногда отвлекаясь на некрасивую сентенцию или скучную историю из собственной жизни. Александр никогда ему не доверял, что было вполне закономерно в его положении, и, как ему казалось, он умело притворялся перед этими орлиными, острыми, как перец чили и как лезвие катаны, глазами. Сегодняшний разговор уже подходил к концу, и Герман, как обычно, занудно бубнил себе под нос.
– Так здесь у нас еще и синдром хронической усталости накладывается. Та-ак... все совпадает с помешательством, мой юный друг, - впервые внезапно произнес Эвлеанский. Каумов занервничал и, не зная, что ответить, произнес в ответ.
– А вы больше классифицируйте. Я по признакам еще и в беременных могу записаться. Знаем мы все это... Слушайте, доктор, разве вы не верите в уникальность?, - пытался он увести диалог от неприятной темы.
– Как же не верю? Очень даже. Да привычка только, ничего не поделаешь. А как же по-другому диагнозы ставить? Ведь знаешь, без этой классификацию, которую ты так люто ненавидишь, хаос наступит, как бы неправильно оно ни было.
– Так избавляйтесь-то от привычек!, - заводился, как по нажатию кнопки, Каумов.
– Неужели ничего не придумать нового, усовершенствованного? Чего вам стоит?
– Да, я могу приказать себя избавиться и ясную, твердую цель поставить. Да только курильщик тоже может указать себе - "не кури", но на словах-то всего не решишь.
– Ох, вы - замкнутый, ограниченный человек! Мы сами наделяем, черт возьми, слова силой их воздействия, так что при должной обработке и простое словечко "убей" без угрызений какого-то атавизма двадцать первого века заставит людей бездумно убивать. Тут ведь языковедам лишь стоит за основательную работу разграничений смыслов взяться, углубить эти самые смыслы и все!, - безрассудно впадал в какой-то дикий транс Александр, испепеляя все вокруг своим безумным, но все еще детским взглядом.
– На слово, как на крюк, можно будет людей нанизывать. Лишь простая команда "убей" - никаких завуалированных шифров для лабиринтов подсознания; "убей" при тщательном заточении этого слова сможет подчинить своему безграничному, бездонному смыслу четко очерченное действие объекта. Знаете, слова, как лезвия, как лезвия, затачивать надо, чтобы острее, невыносимее в подкорку входило. Во-от. Слово - и кранты человечеству, хи-хи. Жаль только, что я не вмещаю в себя филологическую академию, придется самому трахаться с этой наисложнейшей работой. Ладно, главное - цель, средства - любые: это уж как все лучшие мудрецы нам завещали...
Герман коротко усмехнулся, на миг пресытившись победой, связал беспорядочно щебечущему Сашке руки и щелкнул пальцами, чем вывел того из этого необъяснимого транса. "Лучшая сыворотка правды - это вызов, теперь-то я убедился", - торжественно думал Эвлеанский, пока ожидал фельдшера. Каумова отвезли в больницу, однако ж он был до конца уверен, что сбежал сам, потому что дома родители могли отвлекать его от грандиозных, требующих множества усилий, планов.
Герман вернулся домой, когда на город уже опустилась беспросветная ночь, и на лице его не было и тени дневного торжества. Он грустный сел в свое кожаное кресло, расстегнул удушливый ворот рубашки, и, обращаясь к висящей на стене иконе Богоматери, с робким всезнанием сказал.
– Эх, загубила цивилизация беззащитного паучка. Плохая это все-таки примета. Спаси нас и сохрани!
Пролетели года: давно женился Чебестов, давно умерла от наркотиков Аполинская, давно мотает срок за педофилию Войнов, давно состарились несчастные Иван и Татьяна, а Каумов так и не смог вернуться домой.