Кавказская война. Том 5. Время Паскевича, или Бунт Чечни
Шрифт:
Все это не могло не отражаться и на его произведениях. Особенность его поэзии состоит в том, что она почти всегда была тесно связана с его жизнью, а жизнь его представляла грустное зрелище талантливой натуры, подавленной дикой необузданностью страстей. Лучшие его произведения были не что иное, как поэтическая исповедь его безумной судорожной жизни. Можно удивляться только, как в светлые минуты душевного умиления Полежаев еще обретал в себе столько тихого и глубокого вдохновения, чтобы так прекрасно выразить одно из величайших преданий евангелия, “Грешница”, или написать “Песнь пленного ирокеза” и тому подобное.
В марте 1829 года, то есть на третий год солдатской службы Полежаева, четырнадцатая дивизия, в состав которой входил Московский полк, отправлена была на усиление Кавказского корпуса, по случаю турецкой войны, и таким образом Полежаев вместе с полком попал на Кавказ. В военных действиях ему, однако, не пришлось участвовать; только вторая и третья бригады посланы были в Грузию, а полки Московский и Бутырский расположились на правом фланге для обороны Кубанской линии. Полежаеву пришлось стоять в Александрии, между Пятигорском и Ставрополем, в местности, недавно служившей ареной кровавой деятельности Джембулата. Дымилась еще сожженная им Незлобная, лежали в развалинах казацкие хутора, – но туча уже пронеслась, и по Кубани царствовало сравнительное спокойствие. Вот как рисует перед нами картину этого затишья сам Полежаев:
Молчаньем мрачным и печальнымОкрестность битв обложена,И будто миром погребальнымУбита бранная страна.Бывало, бодрый и безмолвныйКазак на пагубные волныВперяет взор сторожевой:Нередко их знакомый ропотТаил коней татарских топотПеред тревогой боевой.И вот толпой ожесточеннойВрывались злобные врагиВ шатры защиты изумленной —И обагряли глубь рекиГорячей кровью казаки.Но миновало время брани,Смирился дерзостный джигит,И редко, редко по КубаниСвинец убийственный свистит.Эрпилинский поход 1830 года был, таким образом, первым военным походом, в котором пришлось участвовать Полежаеву. Характер его в это время начал было во многом уже изменяться к лучшему, но безвыходное горе по-прежнему не покидало поэта. При этом и красоты степных безлесных пространств Северного Кавказа, вообще вдохновлявшего наших поэтов, далеко не привлекательны, почему и не восторгали собой Полежаева и не пробуждали в нем воображения, слишком охлаждаемого прозой жизни. Плодом похода его в Дагестан явилась, однако, поэма “Эрпели”; но литературное достоинство ее не велико: все произведение растянуто, стих местами вял, картины слабы, хотя и стенографически верны. Вот как, например, рисует Полежаев выступление из Грозной и личность начальника отряда, барона Розена, одного из славных участников войны 1812 года.
Едва под Грозною возникЭфирный город из палаток,И раздался приветный крикУчтивых егерских солдаток:“Вот булки, булки, господа!”И чистя ружья на просторе,Богатыри, забывши горе,К ним набежали, как вода;Едва иные на форштадтеНайти успели земляков,И за беседою о сватеИль о семействе кумовьев,В сердечном русском восхищеньиИ обоюдном поздравленьиВкусили счастия сполнаЗа квартой красного вина;Как вдруг, о, тягостная служба!Приказ по лагерю идетСейчас готовиться в поход.................................................Внезапно ожили солдатыВезде твердят: “В поход, в поход!”Готовы, “Здравствуйте ребята!”– “Желаем здравия!” – И вот —Перед войсками является Розен:Его сребристые сединыПриятны старым усачам:Они являют их глазамДавно минувшие картины,Глубоко памятные дни!Так прежде видели ониБагратионов пред полками,Когда, готовя смерть и гром,Они под русскими орламиШли защищать Романов дом,Возвысить блеск своей отчизны,Или к бессмертью на путиМогилу славную найти.Далее поэт рисует картины самого похода:
За переходом переход:Степьми, аулами, горамиМосковцы дружными рядамиИдут послушно без забот.Куда? Зачем? В огонь иль в воду?Им все равно: они идут,В ладьях по Тереку плывут,По быстрой Сунже ищут броду;Разносит ветер вдоль рекиС толпами ратных челноки;Бросает Сунжа вверх ногамиГероев с храбрыми сердцами,Их мочит дождь, их сушит пыль...Идут ................Уже тарутинцы успелиПодробно нашим рассказать,При том прибавить и прилгать,Как в Турции они терпелиОт пуль и ядер, и чумы,Как воевали под Аджаром,И, быль украшенная с жаром,Пленяли пылкие умы.Всегда лежавшие на печке [12] ,Мы в разговоре деловом,Прошедши вброд еще две речки,К Внезапной крепости тишкомПришли внезапно вечерком.................................Когда из ГрознойПошли мы, грешные, в поход,То и не думали, не знали,Куда судьба нас заведет.Иные с клятвой утверждали,Что мы идем на смертный бойВ аул чеченский не мирной.Другие ...............Шептали всем, понизя тон,Что наш второй батальонБыл за Андреевой нещадноТолпою горцев окружен.Все пели складно, да не ладно....................................................Теперь, к Внезапной подходя,Засуетились все безбожно,“Да где ж второй наш батальон,Ведь говорят в осаде он?”– “Э, вздор, налгали об осаде;Он здесь с бутырцами стоит;Смотрите, ежели в парадеОн нас принять не поспешит”.“Да если здесь, то верно выйдет”.Идет наш первый батальон —И что же? Только место видитГде был второй ..................... Но спать пора.Как раз раскинули палатки,И разрешение загадкиВсе отложили до утра.12
Московцы в первый раз шли в дело; тарутинцы же побывали в Турции, где в аджарской экспедиции Сакена понесли огромные потери (см. пред.).
Наутро узнали, что второй батальон в отряде Скалона и Бутырский полк с Дуровым давно уже ушли в Дагестан, и, в ожидании кровавой развязки, поднятой койсубулинцами смуты, стоят под Эрпели. Обещая передать читателям весь ход тогдашних событий, Полежаев говорит:
Я расскажу вам в час досужимиОб эрпилинской красотеИ эпизод довольно нужныйНе пропущу о баранте,Бяфир-кумыке, Казанищах,Где был второй наш батальон,И то что нам поведал онПод сенью мирных балаганов:Плененье горских пастуховСо многим множеством баранов... [13]13
Намеки на действия майора Корганова с отрядами Ефремовича и Скалона.
Затем Полежаев переходит к описанию военных событий:
Вот наконец мы и пришлиПод знаменитый Эрпили.Картина первая: на ровномПространстве илистой землиСтоит в величии огромномАул тавлинский Эрпили.Обломки скал и гор кремнистых —Его фундамент вековой;Аллеи тополей тенистых,Краса громады строевой;Везде блуждающие взорыВстречают сакли и заборы,Плетни и валы; каждый дом —Бойница с насыпью и рвом.Идут – и вид другой картины:Среди возвышенной равнины,Загроможденной с двух сторонПирамидальными горами,Объявших гордыми глазамиС начала мира небосклон,Разбиты белые палатки...Быть может, прежние догадкиТеперь решились: это он,Второй наш добрый батальон!Так он свободный, незапертый,Как утверждали мы сперва.Но вот еще здесь лагерь!.. Два!И три! – Наш будет уж четвертый... [14]14
Первые три лагеря занимались отрядами Скалона, фон Дистерло и Дурова.
Но Полежаеву и на этот раз не пришлось участвовать в настоящем деле. А он ждал его, – потому что только бой и мог проложить ему путь к утраченной свободе, возвратить ему все, что было им потеряно.
Еще в то время, когда отряд проходил через Внезапную, барон Розен, желая ближе ознакомиться с положением дел, вызвал к себе салаватских и гумбетовских старшин, чтобы узнать об отношении их обществ к имаму. Старшины заявили, что Кази-мулла присылал к ним воззвания, но они отказали ему в содействии. В этом же роде отвечали и акушинцы; за спокойствие эрпелинцев, каранаевцев и казанищенцев ручался Корганов. Основываясь на всех этих заявлениях, барон Розен пришел к убеждению, что ему не придется иметь дело с поголовным восстанием горцев, и полагал возможный, не прибегая к оружию, покорить упрямых койсубулинцев силой одних увещаний.
Кази-мулла, предвидя опасность, заблаговременно удалился в Балаханы и оттуда обратился к ханше Паху-Бике, прося ее забыть кровавые распри и, во имя святого дела, противодействовать завоеваниям неверных. В этом его поддержали и другие общества нагорного Дагестана, которые, опираясь на древнюю славу Аварии, выражали желание выступить против русских, но не иначе, как под предводительством самого Нуцал-хана, и клялись, что будут жертвовать своими головами ради аварского дома. Дальновидная Паху-Бике не торопилась, однако же, с ответом. А между тем к четырем отрядам, уже стоявшим под Эрпели, подошел еще полковник Мищенко с апшеронскими ротами, и, таким образом, силы наши возросли до четырех тысяч штыков, тысячи всадников и двадцати шести орудий. Девятнадцатого мая барон Розен произвел первую рекогносцировку и личным осмотром убедился в трудности овладения Гимрами; за высоким и каменистым хребтом, в глубоком ущелье между громадными скалами, на дне страшной пропасти, лежало селение. Подъем на самую вершину горы был еще возможен, но спуск со скалистого, почти отвесного хребта представлял необычайные трудности. Пролегавшая тропа, пригодная только для одних пешеходов, была так крута и обрывалась такими ступенями, что орудия могли спускаться только на канатах, да и то лишь после усиленной разработки дороги. Во время рекогносцировки шла перестрелка. Но едва Розен возвратился в лагерь, как Сурхай-хан аварский представил ему письмо, полученное от койсубулинцев, изъявлявших готовность вступить в переговоры. Сурхай тотчас отправился в их землю, но вернулся ни с чем, так как требования барона Розена не согласовались с желанием койсубулинского народа; а условия, на которых они покорялись, не совместимы были с достоинством и интересами России. Тогда к койсубулинцам отправился опять Абу-Мусселим; но его поездка не принесла никаких результатов, несмотря на то, что он предъявил уже значительно смягченные условия и требовал аманатов не от всех койсубулинских селений, а только от Гимр, Унцукуля, Аракан и Иргоная. Высланные к нему навстречу трое койсубулинских старшин даже не допустили его в селение, объявив, что народ до тех пор не вступит в переговоры, пока поставленный на высотах русский отряд не сойдет обратно вниз, пока им не возвратят баранов и пленных и пока Абу-Мусселим в обеспечение всего этого не выдаст им в аманаты своего родного брата. Между тем Абу-Мусселим узнал, что койсубулинцы получили сильные подкрепления от соседних обществ и что на помощь к ним приближаются аварцы. Последнее подтвердил и Сурхай-хан, только что ездивший по приказанию Розена в Аварию. Он прибыл в Хунзах как раз в то самое время, когда там происходило народное собрание, и слышал его решение идти на помощь к койсубулинцам.
Розен был крайне встревожен таким неожиданным оборотом дела. Он увидел, что положение его становится затруднительным, и попытался еще раз обратиться к койсубулинцам с новым увещанием. “Безрассудные! – писал он.– Будучи теснимы войсками русскими в ямах ваших, доколе можете продовольствовать себя? Голод и недостаток заставят вас раскаяться, но страшитесь, чтобы раскаяние не было поздно. Не думайте, чтобы ваши нужды не были нам известны: вы существуете и обогащаетесь продажей продуктов жителям Кизляра и покорных деревень; ваши каменные ямы не могут достаточно снабжать вас хлебом; ваши бараны не могут обходиться без пастбищ. Спешите исполнить немедленно предложения мои и не принуждайте принять мер, которые будут для вас гибельны. Повторяю, войска не сойдут с высот, отряд останется на месте и что один выстрел с вашей стороны заставит меня стрелять по вас из пушек”.