Чтение онлайн

И вот теперь, когда разрыв с Персией сделался почти неизбежен, когда Закавказью грозило вторжение двух сильных соседних держав, Паскевич счел нужным обратиться к грузинам, чтобы призвать их на защиту родного края. 28 февраля он пригласил к себе губернского маршала со всеми уездными предводителями дворянства и лично объявил им о созыве милиции. Решено было организовать из грузин и армян десять пеших дружин, рассчитывая брать по одному милиционеру с каждых пяти домов или семейств.

К несчастью, эта благая мера, сулившая так много выгод для обеспечения края, не только не принесла ожидаемых результатов, но породила для русского правительства массу хлопот и, как увидим ниже, вызвала даже серьезные беспорядки в некоторых местностях Грузии. Казенная шаблонность, с которой составлялась инструкция о призыве милиции, желание все в ней определить и предусмотреть, не соображаясь, однако, ни с духом, ни с исторической жизнью народа, небрежное, а подчас и неумелое отношение некоторых должностных лиц к их обязанностям – все это послужило причиной к тому, что доверие темной массы к правительственному распоряжению было сразу подорвано и создало убеждение, что собирается не временная милиция, а постоянные солдаты.

Старожилы, хорошо помнящие эту эпоху, рассказывают, что первый повод к недоразумениям и подала именно эта инструкция. Она с такой педантичной точностью определяла рост и сложение милиционера, перечисляла все физические недостатки, при которых нельзя было принимать в ополчение, и так пунктуально указывала чуть не в вершках предметы и размеры походного снаряжения и даже оружия, что почти всецело приближалась к правилам рекрутского набора. Правила эти, кроме страха перед солдатчиной, оскорбляли грузин и в их народной гордости. Жил в это время в Кахетии, недалеко от города Сигнаха, один дворянин, по имени Доия; он был хром, едва волочил ногу, но, несмотря на этот физический недостаток, слыл грозой лезгин и на коне один управлялся с несколькими горцами. Сердце его не знало трепета, ружье и пистолет, как заговоренные, не давали ни промаха, ни осечки, а его старый калдын [135] сокрушал все, что попадало под его широкое лезвие. Каждый грузинский подросток знал в то время имя Доия, но еще крепче, чем в Грузии, знали его в горах Лезгистана: и в диком Анцухе, и в вольном Ункратле, и в суровой Аварии. «Неужели же, – спрашивали озадаченные грузины, – наш Доия, сабля которого рассекает пополам двух человек, не может служить отечеству только потому, что он хром?» И отсюда шел вывод: значит, русским нужны не храбрые люди, не милиционеры, джарискаци, а простые солдаты-сарбазы.

Еще более утверждало народ в его убеждении то обстоятельство, что вместе с грузинами призывались на службу армяне, чего при грузинских царях никогда не бывало. Грузины всегда были тавады – рыцари, армяне – мокалаки, купцы, и роль их в деле спасения отечества в дни тяжких испытаний всегда сводилась к крупным и щедрым пожертвованиям. Грузины расходовали кровь, армяне – деньги, и в общем сочетании получалась та сила, которая позволяла слабой Иверии держаться много веков под молотом двух магометанских держав. Желание Паскевича привлечь на службу армян, собственно говоря, было естественно, но оно нарушало вековые обычаи Грузии и потому требовало хоть некоторой предварительной подготовки умов. Между тем все ссылались только на счастливый опыт 1827 года, когда вместе с Паскевичем вышла из Тифлиса конная армянская дружина, но все забывали, что этот случай был исключительный и что дружина шла тогда на великое дело освобождения своего первопрестольного, священного монастыря Эчмиадзина из-под векового владычества магометан. Теперь обстоятельства были другие. Грузины и армяне призывались к знаменам для одного общего дела, для защиты Грузии, – и распоряжение это не могло не поразить народ своей новизной. Как всякая новизна, она и вкривь и вкось обсуждалась людьми, незнакомыми с делом, и порождала все те же зловещие слухи о рекрутском наборе. И вот, едва раздался первый официальный призыв русского правительства, как в самом Тифлисе начались беспорядки, скоро принявшие характер довольно опасного волнения. Случилось это следующим образом.

9 марта тифлисские почетные граждане, купцы, мещане и ремесленники собрались на площадь, называвшуюся в то время Кхабах. Теперь этой площади уже нет, она застроилась большими каменными домами, и на ней разбита нижняя часть Александровского сада, но тогда это был обширный пустырь, служивший излюбленным местом для конных ристалищ и народных сходок. Здесь полицеймейстер и объявил народу о созыве милиции, но в толпе давно уже шныряло много злонамеренных людей, и они-то первые стали кричать, что собирается не джарис-каци (милиция), а постоянное войско. Растерявшийся полицеймейстер тотчас донес о беспорядках военному губернатору. Несколько ремесленников и крестьян, привлеченных на площадь праздным любопытством, были арестованы. Но народ не успокаивался. В памяти очевидцев остался, например, следующий случай: один из почетных тифлисских армян, некто Кетхудов, желая образумить народ личным примером, вывел своего сына и объявил, что он первый записывает его в ополчение. Но едва старик произнес эти слова, как должен был спасаться бегством от разъяренной толпы, преследовавшей его до самого дома. Шум сделался общим. Народ устремился к полицейскому дому, где составлялись поименные списки милиционеров, угрожая разнести его и выпустить арестованных. На площадь потребованы были войска, явился сам военный губернатор генерал-адъютант Стрекалов верхом, произведено было еще несколько арестов, и только с большим трудом удалось наконец рассеять толпы и очистить площадь.

Был уже вечер, когда городские жители разошлись по домам, а крестьяне возвратились в деревни и принесли с собой весть о событиях в Тифлисе. И здесь и там всю ночь собирались большие и малые сходки, стараясь понять цели правительства и объяснить себе загадочный, как им казалось, смысл инструкции. Утром 9 марта толпы крестьян, собравшиеся в деревне Коды (имение князей Орбелиани), двинулись к Тифлису, чтобы подробнее узнать, что там происходит. Близ Авлабарского моста их встретили, однако, князья Аслан Луарсаб, Мамука, Яков и Кайхосро Орбелиани. Что они говорили своим крестьянам, это осталось невыясненным, но только толпа повернула назад и разошлась по домам.

А в Тифлисе, в это самое утро, во всех церквах священники читали и разъясняли народу, что опасения его не имеют никакого основания, что ополчение собирается временное, на шесть месяцев, и по истечении этого срока будет распущено. Пастырское слово отрезвило умы, нашлись благоразумные люди, которые сумели объяснить народу истинный смысл правительственного распоряжения, и тифлисские граждане, желая загладить минутное заблуждение, в три дня выставили две тысячи ратников. Они представились на смотр Паскевичу на той же площади, где были беспорядки, и заявили, что готовы идти в поход всюду, куда им прикажут.

В Тифлисе водворилось полное спокойствие. Но одновременно с этим беспорядки и сопротивление народа широким потоком разлились по всем уездам и дистанциям Грузии, вызывая повсюду одни и те же явления. Целые селения Горийского, Тифлисского, Телавского и даже Елизаветпольского уездов решительно объявили, что готовы защищать край поголовно, как защищали его при грузинских царях, но не дадут милиции и не пойдут за границу. Народ уже был убежден, что выведенное из края ополчение будет обращено в солдаты и не вернется домой. Жители повсюду собирали сходки и, заставляя друг друга давать взаимные клятвы в том, чтобы не подчиняться требованиям правительства, употребляли при этом, как при таинстве эвхаристии, хлеб и вино. Последнее указывало некоторым образом на тайное участие здесь духовенства и невольно наводило Паскевича на мысль, не присутствует ли во всех беспорядках невидимая рука царевича Александра. Замечено было, что беспорядки открывались прежде всего в городах и в одно почти время возникли в Тифлисе, Телаве и Елизаветполе, когда жители двух последних городов не могли еще знать, что происходило в первом. Могло казаться действительно, что попытка вызвать в народе мятеж была результатом заранее обдуманного плана, причем рекрутчина служила только предлогом, за которым скрывались интересы чисто грузинского, династического свойства.

Так или иначе, сознательно или бессознательно действовала впоследствии масса темного люда, но беспристрастное исследование этих событий показывает, что началом беспорядка везде служило бездействие и оплошность тех, кому надлежало ведать этими темными массами. Вот что происходило в Грузии.

Одновременно с объявлением о призыве милиции в Тифлисе то же самое сделано было в Телаве окружным начальником полковником Бахманом. Он собрал народ, передал ему волю главнокомандующего и затем, не сказав ни слова о том, что более всего могло интересовать население в данную минуту, уехал из города. Жители остались в совершенном недоумении. Призыв милиции в Грузии был делом не новым и сам по себе еще не мог возбудить в народе никакого сомнения, но отъезд Бахмана испортил все дело. Теперь уже не к кому было обратиться за разъяснением, почему именно милиционер должен быть такого-то, а не другого роста? Почему их Доия, гордость целой Кахетии, не может защищать отечества? Зачем понадобились одинаковые походные сумы? Почему нельзя выйти с дедовской саблей? И прочее и прочее. А тут прибавилось и еще одно обстоятельство: жители по стародавнему обычаю желали служить на конях, а им объявлено было, чтобы они выходили пешими. Вот для разъяснения-то всех этих вопросов толпы народа и повалили в имение уездного предводителя дворянства князя Челокаева. Движение массой и желание служить на конях сочтено было за явное противодействие воле начальства, и те, кто более других разговаривал, были арестованы. Толпа вернулась назад недовольная, а тут начались еще злоупотребления и денежные поборы с телавских горожан под видом ходатайства за арестованных. Почва была подготовлена, умы являлись теперь способными принять всякий слух за истину и злонамеренным людям уже нетрудно было бросить в этот порох искру, чтобы вызвать взрыв. Этой искрой и был все тот же злополучный слух о рекрутском наборе. Весь Телавский уезд поднялся поголовно, и жители, собравшись в деревне Сагореджио, присягали в церкви Святого Иакова сопротивляться и не выдавать друг друга.

Таким образом, бездействие полковника Бахмана, быть может, послужило единственной причиной волнений, охвативших Телавский уезд. Беспорядки приняли серьезные размеры. Грузинские дворяне Квеливидзе и братья Джебадаровы, помещики Сагореджио, взявшиеся формировать милицию, были избиты разъяренной чернью, угрожавшей даже сжечь их дома и истребить сады, – мера, употребляемая только против народных изменников. До этого, правда, не дошло, но народ по стародавнему обычаю насыпал на площади груду камней, «памятник проклятия» – по-грузински часаколави, – показывая тем, что люди, идущие против народной воли, достойны быть побитыми каменьями. Высшей меры ненависти народной нельзя было придумать.

Еще оплошнее полковника Бахмана распорядился в этом случае елизаветпольский окружной начальник подполковник Беренс. Он сам обнародовал в уезде указ об истреблении персиянами русского посольства, о вторжении талышинского хана, о движении среди татар, замеченном в соседних дистанциях, об опасности нападения, которое грозило самому Елизаветполю. Все это поселило страшное смятение в жителях, и когда опасения за самих себя достигли уже высокой степени – пришлось объявить о сборе милиции. Естественно, что при таких обстоятельствах армяне заявили, что считают невозможным отправить лучших своих людей в поход, и требовали, чтобы милиция осталась для защиты их собственных домов. С этой точки зрения, которую армяне считали правильной, их нельзя было сбить ни угрозами, ни обещаниями.

Насколько личность окружного начальника могла в этих случаях благотворно влиять на массы народа, служит доказательством соседний Сигнахский уезд, где милиция собралась без всяких затруднений и тотчас заняла кордонную линию по Алазани. Успешно шел некоторое время сбор милиции и в Горийском уезде. Собранные ратники уже выступили в поход, когда среди них, в деревне Корели, появились две загадочные личности – самцеврийский житель Тетиа Оконели и мамасахлис (старшина) Сосиа Муржакнели. Оба они, воспользовавшись отсутствием начальников, обратились к милиционерам с увещеванием не отставать от общего движения и не покидать своих земляков, которые не хотят быть русскими солдатами. Внезапное появление этих людей и совершение ими какого-то неведомого, а потому и страшного таинства над хлебом и вином, подобно тому, как это бывает в церквах при освящении таинств, поразили милиционеров суеверным ужасом. Собранная дружина повернула назад и разошлась по домам. Горийский дворянин Гвардцители, попытавшийся восстановить порядок, был избит до полусмерти, а Оконели и Сосиа уже исчезли, чтобы сеять смуту далее.