Чтение онлайн

Когда весной я буду улетать, высоко в небе поднимусь с сиденья и направлюсь в хвост самолёта.

– Ты бежишь от своего счастья…, – скажу я.

– Никто никогда до конца не знает, что оно такое, счастье, и где оно ждёт человека, – с тяжёлой печалью ответит Лена.

Ни одна таможня не смогла бы остановить её за то, что она тайно увезет под сердцем, упорно стремясь найти утраченные черты прежней жизни там, где их уже не могло быть, и не было.

Лене всегда казалось, что её счастье обретается где-то на той земле, куда она устремится, бросив Марко и Цветлин. Ибо опыт того, что дано изначально нам от Бога со страной, родителями, детством и юностью, в большинстве из нас сильнее всего – и страха перед опасными врагами, и благополучного существования на чужой земле, пусть даже с любимым человеком.

Но однажды Лена позвонит мне в Москву. Она будет не одна, с ней будут малыш и… Марко.

Он будет долго искать их по всей Сибири, а когда, наконец, найдёт, скажет только одно: «Пойдём в Цветлин!»

Я буду провожать их в аэропорту Шереметьево, слушая от Лены обо всем, что ей опять пришлось хлебнуть за это время от беззаконья наших изощренно жестоких и лишённых всякой нравственности чиновников, и что она, наконец, поняла – счастье неповторимо, но оно имеет много форм и свои временные периоды. Для счастья нужна смелость духа.

В последний момент Марко подойдёт ко мне и скажет:

– Я знаю одного старого бродягу-бразилеро, он иногда сидит в гостильнице, молча дымит своей трубкой и кого-то ждёт…

Когда Бог создал больше одной души, то, казалось бы, он посеял хаос, ибо столько стран, городов, островов и материков, откуда не всякая душа может пробиться к другой.

Тогда Он стал создавать удивительные места, в которых можно залечить свои раны в сердцах и сознании, забыть свои унижения в той или иной стране – и создал Цветлин, куда стали прибиваться души тех, кто несмотря ни на что, сохранил в себе нечто ценное в глазах Бога.

Нам кажется, что самое совершенное из творений Господа – это те места, где нет войн, лжи и воровства, а есть доброта и милосердие. Но для Него, вероятно, самое главное, что несмотря ни на что, каждый сумел победить себя и встать после всех страданий и унижений.

Давным-давно мудрый Конфуций сказал, что величайшая слава человека в том, чтобы уметь подняться всякий раз, когда падаешь.

В ту новогоднюю ночь собрались все те, кто изменил себя и свой мир любовью, открывшие новый Цветлин.

Пришел и Давор со своим верным стражем.

Были зажжены свечи: в память о нежной Аиде, единственной и вечной возлюбленной Давора, и с чувством надежды каждого из нас на будущее. И просто как свет, чтобы видеть друг друга в темноте.

Мы пили вина загорских лоз за тот Цветлин, который снял с себя все проклятья и комплексы, чтобы зажить простой человеческой любовью, которая есть основа всей жизни.

Мы сидели в глубине гор, защищённые от неспокойного мира, с его войнами, террором, глобальным экономическим кризисом – под вой ветра штефанова леса и согревающее душу потрескивание дров в камине – в Цветлине, которого нет на карте, но всегда есть близкий и родной фантом в необъятной Вселенной.

Январь-февраль 2009 г. Хорватия, Загорье

В середине девяностых я оставила в Москве должность вице-президента в авторском культурном центре и вернулась на юг, во Владикавказ, чтобы стать главным редактором газеты кавказских старейшин. В ней я собрала журналистов севера и юга Осетии, таким образом, газета старейшин первая объединила осетин по обе стороны Главного Кавказского Хребта.

Мне очень хотелось чем-либо утешить южан, перенесших в начале девяностых – во второй раз за последнее столетие – агрессию, когда сжигались осетинские села по всей Южной Осетии. Её столица, древний Цхинвал, была в длительной осаде, поливалась тяжёлой артиллерией, пронзалась снайперскими пулями спортсменов бывшей сборной СССР, преимущественно женщин – из Латвии и Украйны милой.

По селам рыскали срочно амнистированные уголовники и варварски отрубали пальцы старушек с золотыми обручальными кольцами, жестоко расправлялись со стариками, которые не покинули родные места.

Когда распад сверхдержавы пустил моду на нематериальные, кроме деревянных рублей, вещи: перестройку, гласность, суверенитет, мгновенно переросшие в хаос и вседозволенность, южные осетины воспротивились уходу вместе с Грузией от России, надеясь на остойчивость её могучего корабля, за что и получили свою трагедию.

Вначале советские, а затем уже российские солдаты стояли миротворцами, иногда от нечего делать, а может, из сострадания осаждённым безоружным цхинвальцам продавали по сходной цене оружие за Бог знает, откуда собранные зелёные бумажки с портретами американских президентов. Деньги государства, в котором гражданская война между Севером и Югом была лишь однажды, служили хорошей приметой, и миротворцы брали только в этой валюте.

Северяне же, наоборот, заиграли в суверенитеты, но крошечные – в каждом ущелье, что имело не политическое, а культурно-познавательное значение. Они быстро построились по ущельным признакам и в качестве ностальгирующих патриотов понеслись забивать в родных горах участки для дач и вилл. В них не был пробуждён освободительный дух южан, потому что по эту сторону Хребта проблем с геополитикой не оказалось.

Куртатинцы, кобанцы, туальцы и все другие выходцы из недр Большого Кавказа по обе его стороны занялись очень престижным делом – пировать на фамильных праздниках, знакомиться с однофамильцами [6] , зятьями, невестками, их должностями, успехами в бизнесе, автомобилями, на которых подъезжали к местам схода.

Цхинвальцы же в эти годы держали оборону своей столицы, как древней крепости, зная, что за кольцом осады уже всё разрушено, а те, кто уцелел, разбрелись за Хребтом. Что помощь не придёт ни от российского, ни от северо-осетинского правительств.

Через перевал поступали лишь крохи от разграбленной по дороге гуманитарной помощи из Германии, Кубани или от тех неисправимых осетин, которых хоть истребляй, но они упрямо числят себя, прежде всего «истинными аланами», а уж потом представителями “многонационального народа”, даже без прилагаемого перечня национальностей.

Цхинвальцев оскорбляла проливавшаяся кровь, но больше всего их потрясло, что рыцари Гамсахурдии [7] , вволю наиспражнявшись в национальном драматическом театре, обезглавили статую великого для осетин поэта – Коста, век назад написавшего: «Весь мир – мой храм, любовь – моя святыня, Вселенная – отечество моё!»

Южан следовало утешить из-за пережитого, северян – упрекнуть в том, что они, поддавшись бывшему советскому партийному руководству, по инерции эволюционировали не сознанием, а внешней формой – заимели собственного президента для северной половины. И в поддержку восставших южных братьев позицию свою не особо проявили, даже на волне модной гласности.