Кавказские новеллы
Шрифт:
Нора стала тщательно перебирать и называть телесериалы и телепередачи: те, которые ее очень интересовали, затем те, что смотрела вскользь, как звуковой фон для дел и мыслей, те, что не очень понятны, не очень приятны, их смотришь лишь потому, что это твой любимый Ти-Ви, а ты прилежная телезрительница.
Затем пошли лучшие телекомментаторы. Затем выплыл сам президент Рейган. Нора обратилась теперь к нему:
– Дорогой мой президент, я обижалась на тебя, когда ты девальвировал мой доллар. Путешественникам стало трудно путешествовать. Но если это так нужно для нашей страны, чтобы японцы не задушили нас своими товарами, то я, Нора Швейцер, гражданка Соединенных Штатов Америки, согласна с этим.
Нора подумала, какое отношение теперь она будет иметь к Америке, если она умрет здесь, в Советской России.
Нора мучительно захотела есть. Ела она очень мало – утром, кроме апельсинового “джюса”, иногда чашечку кофе, при этом она не утруждала себя помолом зерен натурального кофе, а пила гранулированный бразильский кофе из огромных банок одной и той же фирмы.
Это еще раз подтверждало, что у Норы в Сан-Франциско был четкий набор вещей, который ей служил, не загромождая материальным миром ее душу. Начать с того, как она одевается.
Престиж одежды от Диора или Шаннели заменялся у Норы географическими просторами, на которых царили не знаменитые кутюрье, а добротные маленькие частные фирмы в странах, где она путешествовала, которые оберегали ее от затрат на баснословно дорогие вещи.
Свою норковую шубу она купила в Израиле, это оказалось намного дешевле, чем в Америке. А демисезонное пальто, купленное в Лондоне – она видела такое же в Канаде – стоило вдвое дешевле. Так она экономила.
– Я, конечно, стара, но все же женщина. В 70 лет можно быть старухой, а можно быть женщиной. Нора придерживалась второго.
Шанхай, но уже послевоенный, лез в голову. Вернее, канадский еврей и католическая дама, национальности которой она не помнила. Женил их священник в отеле. На свадьбу Нора пришла в платье из крепа изумрудного цвета, в черной соломенной шляпе, черных перчатках и туфлях на высоком каблуке.
Священника она запомнила.
– Он тоже запомнил меня, потому что когда нас, европейцев, выдворили из Шанхая, и когда мы пробирались в Европу, то в итальянском порту Тране перед тем, как влиться в поток беженцев, я увидела его, в светской одежде, улыбающегося мне. Я крикнула:
– Стив Джексон!
И в моей жизни наступил тот момент, который происходит в жизни каждой женщины, на такие моменты идёт отсчет жизни…
Нора все же уехала в Америку после смерти мужа, выбранного её еврейской семьей, который очень быстро покинул суетный послевоенный мир. И очень быстро ей стало казаться, что его никогда в её жизни не было.
В её жизни был Стив Джексон, из-за которого она пересекла океан.
Стив умер, не достигнув сорока лет, после этого больше ничто и нигде её не останавливало надолго.
– Господи, пошли мне кого-нибудь на моем последнем пути, только не труп, а живого человека!
О чём может просить семидесятилетняя женщина у Бога? Не мужчину, конечно, зачем ей мужчина, не подругу – в такой час не до болтовни.
Из близкой родни у нее уже никого не было ни в Израиле, ни в Америке. Из далекой родни не было никого, кого бы она хотела сейчас видеть. Уповать на тех, ради кого она оказалась здесь – их она предпочла бы никогда больше не видеть, и это было вероятнее всего, но уже не по её воле.
Бельгийские друзья далеко. И уже не пугает её холод, из-за которого она купила дорогую норковую шубу.
В этот час она испытывала другой холод, от которого веяло отчаянием обречённого человека.
Нора Швейцер ругалась на французском после подъемника, на котором она взлетела в небо, как веселая птица, а потом опустилась со сломанными крыльями.
Местная молодежь, поднявшаяся вслед за ней с веселым шумом, вдруг молча остановилась, рассматривая необычную картину – эта старая американка, которую занесло в горный альпийский лагерь в центре Кавказа, в Цейское ущелье, к подножью подъемника, поражала большой независимостью от своего возраста.
Теперь наверху двое парней держали её за руки, а она стояла на коленях, опустив голову. Когда она подняла её, лицо было очень страдающим, и стало очевидно, что перед ними очень старый и совершенно сломленный человек. И возраст её проглядывал, под восемьдесят.
Ничего подобного – поднять сюда на вершину восьмидесятилетнюю кавказскую или русскую женщину – не представлялось никому из них. Но Нора Швейцер согласно своему влечению пересекла океан, всю Европу, чтобы каким-то неизъяснимым путем попасть в глубину Большого Кавказа, на высокогорье.
Парни общими усилиями бережно положили Нору на куртки, дружно сброшенные для этого.
Нора охотно позволила это сделать и приняла позу утомленной. Её воля к жизни, неиссякаемый темперамент, как всегда совершили свое привычное дело, быстро приведя ее в порядок.
Вскоре она уже отпускала шутки, а когда местный фотограф стал ворчать на то, что они заняли его рабочую площадку, она вновь бранилась, но уже на английском, на основном языке ее нынешней жизни.
Впрочем, кто мог сказать, какой язык был ее родным, если она – еврейка, родом из шанхайского детства, живет в Америке, ностальгируя по неведомой России, откуда родом ее бабка и дед, покинувшие за полвека до ее рождения эту страну?!
У Норы онемели конечности, она не могла пошевелить ни одним пальцем на руках или ногах, онемела спина, холод сковал даже щеки.
– Я умираю, – сказала себе Нора.
В Сан-Франциско ее никто не ждал. Прошлой осенью умерла приятельница – русская старушка, к которой все русские, и Нора тоже, собирались потому, что она пекла настоящие русские пироги, пышные, с начинкой. Вместе с той старой женщиной, эмигранткой первой волны, в Сан-Франциско умер образ русского хлебосольства.
Остальные покупали для гостей «изделия из теста к чаю» в супермаркете, друг к другу ходили редко, а если хотели встретиться, то назначали свидание в мексиканском ресторанчике в центре города, куда добирались автобусом, и ели суп.
Никто нигде не ждал её до осени. Осенью её ждали льежские друзья – на всю зиму, пока она опять не ринется в какую-либо точку земного шара. Сюда она попала, чтобы заполнить промежуток, в котором она бы находилась – неважно где, но в Европе.
Во Владикавказе обреталась семья её дальних родственников, которую Сталин выслал в Сибирь. Там дочь её родственницы вышла замуж “за очень хорошего человека”, он был родом отсюда, поэтому Нора приехала сюда вместо Одессы.