Чтение онлайн

— Забирай первое судно, — разрешил я, когда последний мешок был закрыт в кладовой.

По условиям договора покупатели платят половину, забирают и за три дня выгружают первый флейт. После чего, если нет замечаний по грузу, привозят вторую половину договоренного и становятся владельцами второго флейта. С первым мы отдаем и всех пленных турок. Офицеров — за выкуп, а рядовых — в обмен на пленных казаков, а если столько не найдут, на других православных молодых мужчин, иначе нагонят стариков и старух, утверждая, что больше никого нет. Как покупатели будут урегулировать этот вопрос с владельцами рабов-казаков — нас не касалось. Уверен, что проблем не будет, поскольку один из покупателей — ханский эмин (начальник таможни) Ахмед-паша, так обожающий иметь дело с казаками.

— После этого домой отправитесь? — интересуется на прощанье армянин.

Даже если бы мы и собирались так сделать, ни за что бы не сказал. Иначе нас у Аслан-города встречало бы все татарское войско.

— Пойдем еще поохотимся, — ответил я. — Хватит денег на покупку других судов?

— Приводи, постараемся найти, — пообещал Егия Навапян. — У хорошего купца на дешевый товар деньги всегда найдутся. Иначе, какой он купец?!

Флотилия лежит в дрейфе южнее Констанцы и на таком удалении от берега, что даже высокие холмы не видны из «вороньего гнезда». Следовательно, и нас не должны видеть с берега. Голландские капитаны рассказали мне, что через пару недель после них на Констанцу должен был пойти большой караван с оружием и припасами. Молодой турецкий султан недавно заключил мир с персидским шахом и теперь перебрасывает к границе с Речью Посполитой армию и снабжение для нее. Врать голландцам незачем, они в доле. Высланный на разведку баркас вернулся с сообщением, что в порту стоят только несколько небольших судов, и теперь дрейфует ближе к берегу, чтобы сообщить о подходе добычи. Ждем уже два дня. Казаки, не привыкшие подолгу находиться в открытом море, явно нервничают, но пока не ропщут. Тем более, что, благодаря вызволенным из плена, их стало слишком много на всех наших судах. Пока что количество золотых монет, полученных за предыдущие трофеи, помогает им справляться с фобиями. Они решили подождать еще три дня, после чего ограбить окрестности Констанцы.

Я от скуки учу несколько наиболее сообразительных казаков пользоваться картами, компасом и определять широту с помощью квадрантов, найденных на флейтах. Оба голландские капитана помогают мне. Узнав от меня, сколько каждый казак получит за предыдущие призы, они теперь всячески стараются понравиться казакам, чтобы те не передумали дать и им долю в предстоящей добыче. Иона сидит за столом и рисует копии карты Черного моря, отобранной у турецкого капитана второго флейта. Я подправил ее и заменил надписи на турецком языке на русские. В предыдущем варианте море было без центральной части, только берега, сдвинутые почти вплотную, и юг был наверху, а восток слева. Карту явно делал европеец, скорее всего, голландец. На ней в некоторых важных местах есть изобаты — изолинии, соединяющие одинаковые глубины. В прошлую эпоху я видел изобаты только на голландских картах, причем не на всех, и только побережья Нидерландов и частично соседей.

Сегодня жарко. Ветер балла четыре, но даже в тени под натянутым между мачтами, запасным парусом его потуг не хватает, чтобы чувствовать себя комфортно. На мне только шелковая рубаха и трусы. Многие казаки и вовсе в одной рубахе. Правда, рубахи у них длинные, у некоторых до колена. В таком виде казаки выглядят мягче. Впрочем, даже сейчас, глядя на их небритые, братские чувырлы, я представлял, как бы вытянулись рожи у поклонников казачества из двадцать первого века, если бы встретились с этими вот, настоящими казаками, в темном переулке. Самых агрессивных отморозков из своей эпохи они бы сочли мелкими хулиганами. У каждого казака из семнадцатого века руки не просто по локоть в крови. Большая часть убитых ими — мирные жители, безоружные, не оказывавшие сопротивление, а некоторые, как во время похода в Московию, и вовсе единоверцы. Еще они очень любят издеваться над беззащитными. Засыпать пленному порох в какое-нибудь естественное отверстие и поджечь — любимое развлечение казаков. Особенно нравилось проделывать это с красивыми женщинами. Изнасилуют, а потом выжгут последствия и обрекут красавицу на страшную смерть, чтобы больше никому не досталась. Отрубание всяких выступающих из туловища частей, причем медленно и со знанием дела, чтобы жертва умирала долго и мучительно, и вовсе считается детской шалостью. Тем больше ими будут восхищаться в будущем, когда от казаков и след простынет. И не только восхищаться. Во время Второй мировой войны потомки, судя по зверствам, казаков проявят себя в составе карательных бандеровских подразделений, сжигая людей в белорусской Хатыни и делая в польских Кресах «венки из детей» — привязывая к стволу дерева по кругу несколько смертельно раненых детей. Всё то же, что и в случае с благородными рыцарями. Недаром казаки называют себя «лыцарями» — унаследовали лучшие черты средневековых разбойников.

От этих мыслей меня отвлекает голос джуры, сидящего в «вороньем гнезде»:

— Лодка плывет сюда!

Слово «баркас» тоже пока не прижилось у казаков.

— Так понимаю, отдых закончился, пора за дело приниматься, — говорю я.

Казаки и сами это поняли, засуетились. Кто-то уже достает доспехи, хотя до боя еще несколько часов, в железе за это время испечешься и запаришься одновременно.

Девять турецких трехмачтовых парусников шли со стороны Босфора, подгоняемые попутным юго-восточным ветром. Я бы отнес их все к галеонам, разве что кормовые надстройки стали пониже, не на пять-семь палуб, как раньше, а на три-четыре, и форкастель стал ниже и лишился тяжелых погонных пушек, которые заменили фальконеты. Под бушпритом парус блинд, на фок-мачте паруса в два яруса, а на грот-мачте — в три. На бизань-мачте латинский парус. На переднем галеоне, самом крупном, тонн шестьсот, ахтеркастель имел сзади два балкона, к разным краям которых примыкало по «ракушке» с гальюном. Впрочем, гальюном пока называют свес, на котором устанавливают носовую фигуру, а по бокам от нее устраивают отхожие места. То есть, гальюны в будущем получат свое название по месту прописки. На всех турецких парусниках носовых фигур не было. Зато на вооружении были тяжелые пушки калибром до сорока восьми фунтов и в количестве от двадцати шести на самом малом, водоизмещением тонн на четыреста, до тридцати шести на переднем. Завидев нас, идущих к ним в полветра, галеоны начали медленно поворачивать влево и открывать пушечные порты. Готовятся встретить нас бортовым залпам.

Я объяснил казакам особенности нападения на высокобортные суда с мощным пушечным вооружением. Стараться не попадать под бортовой залп, а если уж случилось, то носом или кормой, но ни в коем случае не бортом. Чайки сидят низко, попасть в них, если повернуты носом или кормой, проблематично. Как можно быстрее приблизиться к жертве вплотную, попасть в мертвую зону пушек, начать обстрел комендоров через пушечные порты. Наша сила в меткой стрельбе из ручниц и абордаже.

Казачья флотилия разбивается на три пары, каждая из которых следует к своей цели, к одному из судов первой тройки, как к самым большим и, как мы надеемся, самым ценным. Шхуна летит под всеми парусами, довольно резво, а чайки — на веслах и медленнее. С расстояния около мили я приказываю комендорам погонных пушек стрелять в турецкого флагмана по очереди и без остановки. Если даже попадем, ущерб вряд ли нанесем. Надежда на то, что эти беззубые укусы выведут турецкого капитана из себя. После второго выстрела мой замысел удается — флагман разряжает в нас все восемнадцать пушек правого борта. Дистанция между судами более четырех кабельтовых (примерно семьсот пятьдесят метров), поэтому в цели попадают всего два ядра: одно срывает фор-стаксель и дырявит фок, а второе рикошетит о скулу и попадет в чайку, которая шла за нами и левее. По крайней мере, мне так показалось, хотя возможно, что в чайку попало другое ядро. Оно проламывает доски обшивки правого борта в носовой части чайки, после чего та начинает стремительно набирать воду и погружаться. Мы не кидаемся спасать ее экипаж. Благодаря фашинам она утонет не сразу. Первым делом добыча. Вслед за флагманом стреляют еще три турецких корабля, в зону поражения которых попала наша флотилия. На наше счастье больше ни одна чайка не пострадала.

На флагмане не успели перезарядить пушки правого борта, а левым повернуться не смогли. Главный недостаток галеонов — плохая маневренность — погубил флагмана. Еще на подходе мы согнали с марсов и палуб стрелков из огнестрельного оружия и луков. Кстати, лучников было почти столько же, сколько мушкетеров и аркебузиров вместе взятых. Галеон был метра на два выше. Пригодились деревянные трапы с крючьями и упорами. Подтянувшись с помощью «кошек» к борту галеона и расстреляв комендоров через пушечные порты, казаки а пролезли через эти порты или по трапам поднялись на него. Двое нападающих были убиты сразу. Еще семеро полегли и десятка два были ранены, пока турки не решили сдаться. Подозреваю, что сопротивлялись турки так упорно потому, что капитан погиб в самом начале абордажа, некому было отдать приказ о сдаче.

На двух других турецких судах казаки все еще сражались. К бортам галеонов прилипло по две чайки. Обстреляв комендоров на гондеке, несколько казаков пролезли внутрь через пушечные порты, устроив там чистку. Остальные карабкались наверх по судовым трапам, которые были на бортах примерно напротив фок-мачты. Опыт подсказывал мне, что сопротивляться турки будут недолго, поэтому нам можно не спешить на помощь. Остальные турецкие суда тоже не захотели помогать своим, поняв, что не спасут и сами окажутся в плену. Они вернулись на прежний курс и с попутным ветром пошли дальше. Только замыкающий галеон разрядил пушки левого борта в сторону бывшего флагмана. Одно тридцатидвухфунтовое ядро угодило в шхуну, застряв в борту выше ватерлинии, а второе пробило борт бывшего флагмана и застряло в грузе.

Оставив на призе половину команды и капитана Николаса Хоогенбозема, я повел шхуну на помощь поврежденной чайке. Она еще была на плаву. Казаки бултыхались в воде, придерживаясь за связки камыша. Сказать, что нам обрадовались — ничего не сказать. Поднявшись по штормтрапу на борт шхуны, первым делом обещали покрошить, как капусту, всех турецких комендоров, а потом спрашивали, богатую ли добычу мы захватили?

— Конечно! Больше, чем в предыдущий раз! — заверял я, хотя понятия не имел, какой груз везли на галеоне.

По-любому он больше флейта, следовательно, и добычи на нем больше и сам он стоит дороже. Казаки тоже приходили к такому выводу и переставали злиться на турецких комендоров.

Флаги на двух атакованных турецких судах спустили почти одновременно. Я отправил на одно капитаном Каспара Гигенгака, а на второе — Петра Подкову. Бывший рулевой, конечно, не тянул пока на капитана галеона. Правильнее было бы оставить его на шхуне, а самому взять под командование приз, но мне не хотелось покидать свое более быстроходное судно. Тем более, что на нем находилась наша казна, которую я по понятиям двадцать первого века называл общаком.