Чтение онлайн

В конце месяца в Путивль приплыла Настя Черединская с моими детьми и своим домашним скарбом. Баркасы заполнила до отказа всякой ерундой, словно перебиралась на необитаемый остров. Я ей объяснил, что должна одеваться и вести себя, как дочь шляхтича. Если шляхтич женится на простолюдинке, то лишается своего привилегированного статуса. В Московии вроде бы все проще, но на всякий случай сестра моей жены пусть будет благородной. Я помог ей обустроиться, проинструктировал, как воспитывать и чему учить моих детей. Свояку выделил деньги на строительство трех домов и передал управление деревнями и фабрикой. Напоследок написал завещание, согласно которому каждый мой сын по достижению шестнадцати лет получал каменный дом и деревню, становился помещиком, а после смерти Анастасии Черединской еще и четверть остального имущества, которое, как надеюсь, прирастет стараниями ее мужа. Я взял у князя Мосальского новую подорожную и вместе с Ионой на трех лошадях, двух верховых и вьючной, отправился якобы на службу к французскому королю. Старую подорожную вместе с сочиненной мною родословной оставил детям, чтобы у них было свидетельство благородного происхождения. Во времена Смуты появились не только самозваные цари, но и фальшивые князья и бояре. Как мне рассказал Андрей Мосальский, сейчас начали разбираться, кто есть кто. Признание моего статуса гетманом Ходкевичем, иностранцем, наверняка произведет впечатление на московских бюрократов. На Руси испокон веку существует наивная вера, что те, кто живет западнее, врут, жульничают, воруют и берут взятки меньше. Может быть, это своеобразное проявление национальной мании величия.

Короче было бы добраться до Голландии по суше, через Центральную Европу, но там сейчас идет война. Католики якобы выясняют отношения с протестантами, а на самом деле решают вопрос перенаселенности территорий. Испания, Португалия, Франция, Англия и Голландия выплескивают активные излишки в колонии, а у немецких княжеств такой возможности пока нет, приходится утилизировать привычным способом. Второй путь пролегал до ближайшего порта Балтийского моря, а потом на купеческом судне по морю. Его я тоже отмел. Во-первых, не хотелось мерзнуть по пути, а во-вторых, на Балтийском и Северном морях появилось много пиратов. Не уверен, что они признают во мне своего. У меня и так с собой средств, в основном в драгоценных камнях, лишь на небольшой гукер, а встреча с пиратами сделает и вовсе нищим. Поэтому поехал южным маршрутом, самым длинным, но зато теплым и более безопасным — по суше до Адриатического моря, а дальше на судне. Иона проводит меня, а потом вернется к запорожцам, где исполнится его мечта стать полноправным казаком. Подорожную для него на обратную дорогу я написал сам от имени гетмана Малой Руси и великого гетмана Войска Запорожского Петра Сагайдачного, почившего весной. По слухам, перед смертью он внес в поминальник «невинно убиенного Якова Бородавку», за убийство которого, как посчитал Петр Сагайдачный, и был наказан отравленной стрелой в правую руку, державшую саблю, отрубившую голову кошевого атамана. Кстати, и его противник под Хотином, турецкий султан Осман Второй, прожил не долго. Его убили янычары, наказав за смерть своих собратьев во время проигранного сражения. Большие потери прощаются только победителю.

Впрочем, моя подорожная так ни разу и не пригодилась. Из-за Ионы, который одевался по казацкой моде и имел длинные усы и хохол, нас везде принимали за запорожцев и чествовали, как героев. Несмотря на все старания поляков убедить мировую общественность, что это именно они дали отпор туркам, все знали, кто именно внес наибольший вклад в победу. Особенно хорошо нас встречали в приграничных с Османской империей территориях.

Я собирался добраться до Генуи и там сесть на торговое судно, но по пути план изменился. Слишком часто на дорогах стали попадаться отряды навербованного пушечного мяса, которых вели к местам убоя и которые, чувствую приближение смерти, вели себя, как бандиты. На нас двоих они не нападали, считая братьями по несчастью, но обычно мы путешествовали в составе каравана, и приходилось вмешиваться в конфликты, пока что заканчивающиеся бескровно.

Мы решил заехать в ближайший морской порт Триест и оттуда продолжить путь по морю до Венеции и дальше. В порту застал небольшой старый английский флейт «Святой Августин», который грузился медью и свинцом. Капитан — коренастый краснолицый ирландец с носом-картошкой, покрытым синими жилками, и с седыми пушистыми усами — согласился взять пассажира, затребовав сотню фунтов, но быстро согласившись на сотню шиллингов с учетом питания за капитанским столом.

Судну предстояло грузиться еще несколько дней, поэтому я поселился на постоялом дворе рядом с портом, сняв большую комнату с двумя кроватями. На второй спал Иона. Сразу по приезду я разрешил ему поехать обратно, но, как догадываюсь, юноша не спешил начать самостоятельную жизнь. До сих пор за него принимал решение кто-то другой, и теперь Иона ждал, когда останется один и впервые будет вынужден сделать выбор. Люди этой эпохи не понимают и не принимают индивидуализм. Толпой им привычней.

Убивая днем время, мы гуляли с ним по городу. Для Ионы многое было в диковинку. Сейчас Триест — маленький, тысячи на четыре жителей, сонный городок, входит в герцогство Крайна Римской империи, то есть под немцами. Раньше принадлежал Венецианской республике. В бытность венецианцем я собирался сплавать в Триест, прикупить в его окрестностях земли для выращивания зерновых, которых постоянно не хватало в Венеции, но так и не сподобился. В двадцать первом веке, когда я побываю здесь в первый раз, город уже будет итальянским. Мы тогда пришли за большими, многотонными трансформаторами «Сименс», которые должны были отвезти в американской порт Хьюстон. Попали на выходные, потом еще пару дней ждали, когда судовладелец и грузоотправитель порешают вопросы, и день грузились, так что у меня было время прогуляться по Триесту. Тогда он тоже был сонным, но количество жителей выросло раз в пятьдесят-шестьдесят. Мы стояли на противоположном берегу бухточки на окраине города. На пустыре неподалеку от проходной ночевали автофуры из разных стран Европы, в том числе и российские. Впрочем, проходная — это громко сказано. К причалу вела асфальтная дорога, к которой от склада подходило сетчатое ограждение. Ворот не было. Метрах в пятидесяти от этого места под навесом сидели на стульях, похожих на шезлонги, двое охранников. Всю смену они или болтали, отчаянно жестикулируя и смоля одну сигарету за другой, или дремали. Одна смена состояла из старого сухощавого мужчины и девушки лет двадцати шести, обладательницы слишком широкой задницы. Эти говорили мало, я даже подумал, что муж и жена. Старик обычно кемарил, а девушка просматривала глянцевые журналы.

В первый же день, я, подумав, что они склады охраняют, сразу пошел в город. Девушка догнала меня за пределами охраняемой территории.

— Синьор, синьор! — окликнула она и на очень плохом английском попросила показать паспорт.

Мой итальянский был лучше ее английского, поэтому спросил на ее родном языке:

— А зачем?

— Я должна проверить вас по судовой роли, — ответила она.

Тут только заметил, что в руке у нее распечатанный мною на принтере экземпляр судовой роли, три штуки которых я по приходу отдал судовому агенту.

— Пункт первый, капитан, — подсказал я, отдавая ей паспорт.

— Я так и подумала! — радостно улыбнувшись, словно с первой попытки угадала слово в «Поле чудес» (или как у них называется подобная телепередача, в наличии которой я нисколько не сомневался?), произнесла она.

— Как тебя зовут? — спросил я, пока она проверяла.

— Консуэло, — ответила девушка.

— Это не о тебе Жорж Санд написала роман? — попробовал я пошутить.

— Кто такой Жорж Санд? — просила Консуэло.

К тому времени я уже привык к необразованности западноевропейцев, поэтому коротко просветил ее об этой бездарной писательнице, пробившейся только благодаря трансвестизму. Судя по текстам без конца и без начала, Жорж Санд понятия не имела о вагинальном оргазме и, как следствие, о красивом или хотя бы логичном финале. Катарсис случается из-за того, что наконец-то добираешься до конца ее опуса.

Охранницу Консуэло поразили то ли мои познания в литературе, то ли владение итальянским языком, который учится за два месяца и так же быстро забывается, то ли моя должность, то ли все вместе, и она дала понять, что не прочь углубить знакомство. Я не отказался, но и не углублял сильно, потому что она хотела серьезных отношений, поскольку засиделась в девках, а молодые земляки замуж не брали. Старый русский капитан тоже не решился. Мои представления о прекрасном разбивались о ее широченную задницу.

В семнадцатом веке в Триесте все еще есть остатки римского амфитеатра, уже есть крепость Сан-Джусто и еще нет много чего, включая замок Мирамаре и огромную площадь Единство Италии с фонтаном и памятником императору Карлу, забыл под каким он номером. Глянув с определенной точки на этот памятник, сразу вспоминаешь Одессу: «Если встать на крышку люка, посмотреть на руку дюка…». На площади Единство Италии крышки люка в нужном месте не было, зато из руки Карла торчало кое-что более длинное, чем у Ришелье, а потому заметное с большего количества мест.

Во время одной из прогулок вдоль Гранд-канала, где в будущем будут стоять яхты, а сейчас в основном разгружались рыбачьи суденышки, нам повстречался долговязый вояка, который гнался за вербовщиком — мужчиной лет сорока, из свернутого носа которого ручьем текла кровь, — колотя его по спине палашом в ножнах.

— Я тебе, сукин сын, покажу, как пытаться надуть меня! — орал по-немецки вояка на бегу.

Получив в очередной раз по ссутуленной спине, вербовщик задействовал скрытые резервы и быстро оторвался от преследователя.

Тот сразу перешел на шаг, а увидев Иону, остановился и спросил:

— Казак? Какой черт тебя занес сюда?!

Знатные и богатые триестцы сейчас говорят на венецианском диалекте итальянского, бедные — на диалекте славянского, а чиновники и военные — на немецком. Если первые два языка Иона, пусть и с трудом, понимает, то немецкий не знает вовсе, только несколько слов, выученных при общении с нашими соседями-наемниками под Хотином.

— Да, казак, — ответил я за Иону. — Он сопровождает меня.