Чтение онлайн

— Братцы, — взмолился он, — так ведь не от меня зависел денежный расчет с вами. Были старшие начальники Федоров, Апраксин, Головатый. Они поумирали. В Астрахани ведал нашими делами ныне здравствующий генерал Ахматов. К нему надо обращаться.

— Вы тоже были командиром полка и сейчас наш начальник, — неслись отовсюду гневные голоса. — У нас денег нет совсем. С чем домой заявимся, как жить будем?

Чернышев сочувствовал казакам, видел, какую они нужду терпят. Ему даже ведомо было, как в Кордюковс- ком лагере Дикун и его односумы, наскребя у себя по полушке да по копейке, покупали для Осипа Шмалько у местного казака ношеные, но еще крепкие чоботы и кафтан. Иначе Осипу пришлось бы продвигаться дальше, как ощипанному гусаку с голыми ногами.

И полковник в тот же день, 14 июня, настрочил рапорт на имя генерал — губернатора Кавказского наместничества И. В. Гудовича с изложением всех вышеозначенных перипетий и просьбой об оказании помощи. В тот же час донесение конным нарочным было отправлено в Георгиевск. Оставалось ждать ответа. О том он и заявил казакам.

Вблизи Моздока, в станице Екатериноградской (ныне Красноградской), там, где река Малка отдает свои воды Тереку, у стен крепости походники разбили свой лагерь для отдыха. Красота здесь неописуемая. Заливные зеленые луга, купы деревьев, журчание говорливых горных рек и ручьев…

— Чем не земной рай! — воскликнул Осип Шмалько,

подходя к группе васюринских казаков, где находились Дикун, Дубовской, Орлянский, Чечик, Жома, Ковбаса, Ткачев.

— С Казбеком в придачу, — в тон ему присовокупил Федор, показывая рукой хлопцам на огромную белую голову великана, явственно проступавшую на фоне высокого неба за целых двести с лишним верст.

Казаки залюбовались открывшейся картиной. Кто-то восхищенно причмокнул губами, по — детски хлопнул в ладоши:

— Да тут жить и жить, умирать не надо.

Костистый блондин Ткачев лишь отчасти разделил восторг товарищей:

— Да, виды тут прекрасные. Только много людской крови льется. Сколько живут здесь казаки — терцы, столько и не выпускают из рук оружия. С местными горцами шутки плохи, их персиане крепко настраивают против православных.

Поговорили, разошлись по палаткам. А в это время у старшины затеялся изрядный скандал. И все на почве того, что казаки высказали офицерам вновь свое неудовольствие тем, как они отнеслись к ним в Астрахани, Баку, на Сары, Камышеване, в Сальянах.

— Порционное вино утаивали, — горячился то один, то другой из них, — деньги за погрузку купеческих судов недоплачивали. Никакой честности не было.

Подогретые нервозной обстановкой офицеры между собой начали выискивать конкретных виновников, громоздить справедливые и надуманные упреки. В непримиримой схватке сцепились сотники Василий Павленко, обычно рассудительный и спокойный человек, и более молодой Игнат Кравец, строитель батареи в Ленкорани. Павленко кричал на подпоручика:

— Ты больше занимался винными делами, чем исполнением служебных обязанностей.

Подпоручик не оставался в долгу:

— А ты почти все время просидел в резерве, как некомплектный офицер.

Громкую ссору затеяли хорунжие Иван Холявко и Никита Собокарь. И тот, и другой имели прямое отношение к дележке порционного вина, когда оно выдавалось. Многим казалось, что Холявко и Собокарь подмахлевыва- ли, обделяли казаков. Вот теперь эту претензию каждый

из них не мог принять лично на себя, а старался переадресовать другому. Холявко помоложе, Собокарь — гораздо старше, оба неграмотные, они не жалели голосовых связок при выяснении отношений.

— Что ты мне, Собокарь, говоришь про вино, — ярился Холявко. — Вспомни-ка ордер бригадира Головатого от 4 января этого года о тебе самом, как ты торговал вином. И молчи в тряпочку.

— То вино я купил у персов и продал нашим старшинам, нисколько на нем не нажился, — возмутился Собокарь. — А ты от наших казаков отрывал порции.

Есаул Иван Луговой подбросил горючего материала в «винный костер» еще в Наурской. Он заявил Осипу Шмалько о том, что один из доверенных Чернышевских командиров Семен Авксентьев во время пребывания на Камы- шеване продал десять ведер казенной порционной горилки, получив по одному рублю за каждую кварту. В Екате- риноградской же крепости эти и другие факты с охмури- ванием казаков приобрели первую широкую огласку, сама старшина учинила целую свару по этому поводу.

Затюканный и не знающий, кому верить или не верить, сколь велика мера вины того или иного спорщика и доносителя, полковник Чернышев не пресек свару и не предотвратил нанесение пощечины одному из офицеров его противником. Командир походников всю ночь не мог заснуть, волновался: «Какой позор, еще кто-нибудь рапорт накатает по прибытии в Екатеринодар».

И, чтобы приглушить чрезвычайное происшествие, в лучшем свете представить остатки полков перед земляками, на следующей остановке в крепости Павловской попытался погасить конфликт взаимными извинениями и прощениями тяжущейся старшины.

Встретившись с Федором Дикуном, незамаевец Шмалько сказал:

— Напрасно полковник Чернышев пытается прикрыть драным рядном глубокую трещину, которая разъединила всю нашу команду. Она все равно видна всем и каждому.

— Это ты правильно подметил, — уводя знакомца в сторону от отделенческой палатки, заявил Федор. — Я того же мнения. Слишком много обид накопилось у нашего брата. А понять никто не желает. Не говорю уже о том, чтобы чем-то помочь рядовым походникам.

Вечером в лагере дымили костры, пахло солдатским

варевом, слышались приглушенные голоса людей. И совсем не звучало, не разливалось раздольных казачьих песен. Этот штрих тоже привлек внимание Дикуна и пришедших к нему на костерок Шмалько и Дубовского.

— Ас чего петь-то? — задал вопрос Дубовской и сам же на него ответил: — Больше года убито даром, потеряна половина состава полков. А оставшиеся в живых, сами видите, уже не товариство, а какой-то содом и гоморра.

Истекло уже две недели после гладковского инцидента. А все оставалось без перемен, на рапорт Чернышева Гудович отделывался молчанием. И тогда черноморцы вновь атаковали своего полковника:

— Доколь игра в кошки — мышки будет продолжаться! Подавайте нам удовлетворение нашего ходатайства.

Из-за бурной обстановки привал затянулся, 30 июня Чернышев вновь сел за походный столик и написал второй рапорт Гудовичу с напоминанием о ранее посланном сообщении, об остроте положения, не скрывая уже и того, что недовольные казаки проявляют «явную ослушность».

Подспудно накапливалась и зрела такая взрывная сила, которая могла привести к весьма серьезным последствиям. Это становилось очевидным фактом и с ним нельзя было не считаться. Однако же высшие чиновники, кто занарядил казаков в поход, не давали себе труда всерьез задуматься над судьбой истомленных, раздетых и разутых воинов.