Чтение онлайн

Мы, ставшие подъесаулами и опытными боевыми офицерами, подняли этот вопрос. Чуткий Мистулов дал согласие: «отпраздновать его отменно». И главное — сделать полковую призовую джигитовку.

Полусотня добровольцев-джигитов ежедневно рубит лозу, колет шары, схватывает папахи с земли, берет ряд барьеров, скачет стоя на седле, скачет вниз головой, делают казаки прыжки и разные пирамиды.

Начальником наезднической команды назначен автор этих строк. Имея в полковой канцелярии таких умных, грамотных и расторопных писарей, как Халанский, Белокопытов, Кошевой, Ягодкин, Козлов, Шарапов, работая до обеда в седле, можно было с полным доверием подписывать приготовленные бумаги. Эти незаметные труженики полка верхом, с бумагами в сумках через плечо следовали за полком по всем турецким трущобам и успевали делать свое дело в обстановке лишений и неудобств. Как редкое исключение, у нас в полку во времена Мистулова полковая канцелярия являлась весьма доступным учреждением. И если что он не знал из старых полковых дел, расспросив главное, верил, фиксировал, подписывал. Но… посмел бы кто его обмануть! Или воспользоваться его добротой! Или нарушить слово! Этого ни у кого и в мыслях не было.

Работа писарей была вознаграждена. Одни имели по три медали «За усердие», из коих одна серебряная, а две золотые. Большая золотая — для ношения на шее. Другие — по две.

Наступил день 5 октября. За селом, на мягком поле — широкий плац для состязаний. На нем наряду с офицерами до сотни урядников, сплошь георгиевских кавалеров, и сотни казаков. Дамские шляпки офицерских жен, накрахмаленные косынки дорогих и милых наших казачек. Все это приятно волновало джигитов. И полковая призовая джигитовка в этот день пронеслась, промелькнула перед тысячной толпой казаков незабываемой удалью, которую ничем, никогда и нигде нельзя остановить и… забыть.

1-й приз — офицерская шашка, отделанная серебром — присужден взводному уряднику 2-й сотни Копаневу, казаку станицы Дмитриевской.

2-й приз — массивные серебряные часы с цепочкой — старшему уряднику Трофиму Наумову из команды связи, казаку станицы Кавказской.

3-й приз — менее массивные серебряные часы с цепочкой — старшему уряднику Ивану Назарову, казаку станицы Кавказской. Это был пожилой урядник Конвоя его величества, прибывший в полк на пополнение и теперь ассистент при полковом Штандарте.

Начальнику наезднической команды от офицеров полка был преподнесен золотой жетон в виде сплошной подковы с надписью: «1-й офицерский приз за рубку и джигитовку, 1-й Кавказский полк, 5.Х.1916.»

Был обыкновенный ежедневный ужин без дам в нашем офицерском собрании, после которого всегда обсуждалось, что сделано в сотнях за истекший день по «ремонту» полка и что надо еще сделать.

Вдруг приносят телеграмму. Мистулов вскрывает и читает. Прочитал — и лицо его приняло какое-то особенно приятное выражение. Мы молча смотрим на него и ждем, что он скажет.

— Господа! Такое приятное уведомление… Наши доблестные есаулы, командиры сотен Пучков, Алферов, Бабаев и Маневский высочайшим приказом за выслугу лет на фронте произведены в войсковые старшины. Ур-ра им! — закончил он.

Все вскочили со своих мест и заалкали безудержное «ура», бросившись их поздравлять.

Мистулов немедленно же посылает за дамами на общий ужин, который должен начаться снова.

Его помощник войсковой старшина Калугин тут же снимает свою черкеску и насильно облачает в нее Маневского, которого очень любил. Облачает для того, чтобы вот-вот прибывающая его супруга, Лидия Павловна, увидела «своего Жоржа» уже в штаб-офицерском чине. Сам же послал вестового за своей второй черкеской. Благородный Маневский, смущенный производством в столь высокий чин в свои 34 года от рождения, в мешковатой чужой черкеске, кажется немножко смешным. Его, которого любили и уважали как лучшего офицера полка, умного, корректного и хорошо воспитанного, осаждают буквально все с поздравлениями. А он, весь пунцовый от смущения, словно обороняясь от всех, беспомощно прижался к стенке и… не защищался.

Взволнованные радостью, к нам впорхнули все наши дамы. Впереди всех сияющая счастьем за своего мужа, красивая, высокая, стройная, немного властная 25-летняя Лидия Павловна, моя былая командирша. Она, не считаясь с этикетом, прорезала толпу офицеров, бросилась на шею мужу и начала целовать, целовать его… А потом, видя, что он в чужой широкой черкеске, наставительно произносит:

— Сними черкеску, Жоржик! Ты так в ней мешковат!

— Но нет, Лидия Павловна! — протестует Калугин. — Сегодня он наш герой и штаб-офицер… и без штаб-офицерских погон потеряется вся острота дня.

Лидия Павловна уступила, но от мужа не отходит ни на шаг. Так и лепится к нему бочком, словно желая показать всем: «Смотрите, смотрите, это я, его жена, такого молодого, 34-летнего, штаб-офицера!»

Немедленно был вызван полковой хор трубачей. Хозяину собрания, хорунжему Суворову, казаку станицы Темижбекской, бывшему уряднику 3-го Кавказского полка, приказано достать «все запасы», и открылся «пир горой». И полковая семья кавказцев — дружная, добрая, чистая, честная, со своим выдающимся командиром Эльмурзой Мистуловым погрузилась в сердечное веселье на несколько часов…

В полку образовалось свыше сотни казаков, получивших звание младшего урядника за боевые отличия и по статуту о георгиевских кавалерах.

По этому статуту казак, награжденный Георгиевским крестом 4-й степени, автоматически переименовывался в звание «приказного» (ефрейтор в пехоте). Награжденный крестом 3-й степени так же автоматически переименовывался в звание младшего урядника. Награжденный же золотым Георгиевским крестом 2-й степени переименовывался в подхорунжие (подпрапорщики в пехоте, кавалерии и артиллерии).

Эти отличные урядники в бою и в строю все же не имели достаточных уставных знаний. Кроме того, рядовая масса казаков относилась к ним с недостаточным вниманием, как к ненастоящим урядникам военного времени, не окончившим курс полковой учебной команды. И так как эти урядники вышли из их рядов, к ним была зависть, а в частной беседе им «тыкали» такими словами: «Да ты урядник без учебной команды, значит — такой же, как и я, по знанию».

Были случаи, когда сами эти урядники жаловались своим сотенным командирам, прося совета, как реагировать на это.

На одном из ужинов об этом было доложено Мистулову. Последний, не долго думая, решил образовать учебную сотню для них и пройти курс знаний.

Подобных урядников и приказных набралось около 120 человек. Командиром этой учебной сотни назначен войсковой старшина Маневский и командирами взводов — подъесаулы Елисеев и Леурда, сотник Павел Бабаев и хорунжий Косульников.

Все назначенные офицеры оставались на своих прежних должностях. На конные занятия утром и на послеобеденные по уставам собирались вместе.

Испытанные бойцы, все георгиевские кавалеры, подтянутые, собранные, когда они возвращались с учения в конном строю, и обязательно с песнями, они взбудораживали не только что жителей молоканского селения Владикарс, но и своих же казаков полка. И пройдя с песнями квартиру командира полка — только тогда распускались по своим сотням.

Изредка Мистулов встряхивал полк строевыми учениями накоротке.

Под огнем турок, по разным буеракам, по каменьям и среди валунов, с тяжелым казачьим вьюком два года полк скакал по Турции… И здесь, на ровной мягкой жниве, одетый только в черкески, без вьюка и уже на отдохнувших своих лошадях полк скакал, летал, словно играя и резвясь. А после учения тысячная масса конных казаков, разбитая на шесть сотен, на взмыленных конях весело шла с молодецкими песнями — бодрая, довольная, дисциплинированная.