Чтение онлайн

И засмеялся собственной шутке. Глаза его, однако, не смеялись.

– За Громобоя, - сказал Овсенька.
– Помер который.

– Хороший был человек, - с чувством проговорил Иван, наливая в стаканы и глядя на женщин блестящими глазками.
– Громо-бой! В самом деле Громобой?

Синди вяло махнула рукой:

– Да куда ему... Обыкновенный чокнутый. А как выпьет, совсем дурак дураком.
– Хрипло хохотнула.
– Все Бога ждал!

– Бога?

– Ну. Как найдет на него - шел на платформу и ждал поезда, на котором Бог приедет. Иисус Христос. Наплачешься с дураком... Стоит на платформе, весь как на иголках, прыгает на своем костылике, шею тянет - ждет. Христа- с поезда! Пассажир Христос! А поезд подойдет - начинал метаться, выглядывать, пассажиров за руки хватал: а вдруг этот... или тот? А может, кто видал его? Это Бога-то?
– Синди так похоже изображала ужимки Громобоя, что даже Алеша Силис заусмехался.
– Я ему говорю: дура пьяная, не ездят Христы на поездах. Да и как же ты его не узнаешь в толпе, если он вдруг и правда явится? Ведь Бог... А он мне: а как же его узнать? На нем погоны, что ли? Ведь он и тогда явился не в царской короне, а как все, и поначалу его никто не признал, и били, и казнили, а если б признали, разве отважились бы казнить?

Овсенька, подавшись вперед, замотал головой:

– Дурак он, девонька, Громобой твой, прости, Господи... Это не мы Бога, а нас Бог будет искать, и найдет обязательно. Как же мы его не узнаем, если он придет нас спасти? Узнаем, конечно. Он либо знак подаст, либо еще как...

Алеша Силис холодно посмотрел на старика:

– Интересный вы народ: все хотят за копейку спастись.
– В голосе его звучало незлое презрение.
– Да чтоб спастись, надо делать что-нибудь. А вы что делаете? Ты на метро с Мишуткой катаешься, эти блядуют да воруют... За это спасать?

– А по-твоему, как в магазине должно быть? Заплатил - получи товар? На хрена такой Бог?
– проворчала Пицца, которая несколько раз в году ходила в Елоховскую, после чего запиралась в вагончике и два-три дня кряду пила вчерную.

– Ну, хотя бы верить надо, - продолжал Алеша уже с раздражением.
– А кто верит? Ты, что ли? Или ты? Да ты даже не знаешь, кто такой Бог!

Пицца оскалилась:

– Кабы знала, то и не верила бы.

Иван поднял ручищи, призывая к спокойствию.

– Братцы, братцы, послушайте! Я много когда-то читал... сейчас, правда, бросил... но люблю про это поговорить... Я же исключительно русский человек! А когда русский человек про это говорит? На бегу, в пивнушке, по пьянке, впопыхах - милое дело! Только и это надоедает. Братцы! Конечно, спасемся. В говне по уши живем, бездельничаем - это правда, сержант тут в точку: недостойны. Но ведь были бы достойны - тогда кому Бог нужен? Достойным Бог не нужен, он нам нужен.
– Иван с грохотом опустил руки на стол.- Все равно спасемся, православные! Русь никогда ничего не делала, да по-настоящему, как в книгах, никогда и не верила, а - спасалась, и мы спасемся!..

– То другая Русь была, - возразил Алеша.

– А Русь всегда другая!
– Иван счастливо засмеялся.
– Одни про нее одно, другие - другое, а она все равно - третья! Все равно - другая! И насрать! Ура! Наливай!

Алеша со вздохом надел фуражку.

– Ладно, дед, пошли - пацану домой пора.

У выхода из подземного перехода стояла машина скорой помощи. Угрюмые усталые санитары молча и деловито упаковывали в полиэтиленовый мешок скрюченное нагое тело Громобоя. Чуть поодаль тлел костерок. Овсенька пнул дымящийся башмак - все, что осталось от нищего с честно отрубленной ногой, - и поспешил за Алешей и Мишуткой, которые уже скрылись под железнодорожным мостом.

В воняющем мочой и табаком вагоне народу было мало. Алеша дал мальчику шоколадку, и тот принялся ее бережно кусать, держа над раскрытой ладонью, чтобы крошки не пропадали.

– Кончал бы ты с этим, - сказал Алеша, когда электричка тронулась в сторону Курского вокзала.
– Таскаешь пацана с собой - зачем? Либо потеряется, либо потеряешь. А как он расскажет, где живет? Ведь он и писать не умеет...

Овсенька кивнул:

– Прав ты, конечно, Леша. А что же делать? Я бы в деревню с ним уехал, да ведь померла моя деревня, мне говорили, нету ее больше. Значит, тут доживать надо.
– Он со вздохом достал из кармана полупустую бутылку.
– Будешь? Давай, давай, сынок, у тебя ведь тоже душа есть, я знаю, Леша...

– Чего ты знаешь?
– Силис сердито поправил фуражку и, оглянувшись на дремлющих пассажиров, быстро глотнул из бутылки.
– Все, остальное ты сам, я в форме.

Овсенька выпил и спрятал бутылку в карман.

Грохнув дверью, в вагон ввалился продавец с лакированной книжкой в руке.

– Любовный роман для взрослых Эмануэль!
– скучно возгласил он.
– В твердом прошитом переплете... кто интересуется, может полистать, ознакомиться...

Овсенька встрепенулся, полез в карман за деньгами.

– Давай купим, Алеша, почитаем...
– Вынул десятидолларовую бумажку.Молодой человек!..

Силис выхватил у него купюру, зашипел:

– Совсем сдурел! Книжка понадобилась! На эти деньги Мишутке можно ботинки купить, дурила!

Овсенька виновато улыбнулся.

– Откуда у тебя доллары?

– Синдюшка дала.

– Спрячь и никому не показывай. Народ сейчас такой, что и за рубли убьют. И внучке не показывай - отберет.

– Отберет, - с улыбкой согласился Овсенька.
– Леш, может, возьмешь их у меня? Не умею я с ними...

– Ладно, давай. Поменяю - верну.

Когда подъезжали к Бутову, Мишутка слизывал с ладони последние шоколадные крошки.

Жена встретила Алешу в полупрозрачном халатике.

– Опять своего Овсеньку провожал?
– насмешливо спросила она, подставляя щеку.
– Филантроп.

За ужином Алеша нехотя ковырял вилкой мясо и думал о Мишутке и о своей жизни с Женей. Детей у них не было, хотя жена давно лечилась. Она была красива волнующей кошачьей красотой, и Алеша терял голову, когда она, капризно изгибаясь всем своим гладким ленивым телом, манила его пальчиком в постель. Женился он на ней по любви, хотя его отец был против: А что ты о ней знаешь, парень? Знаешь, чем она до тебя занималась? Алеша догадывался, но говорить об этом не хотел, боясь деталей и подробностей. Однажды набросился на ее лечащего врача, который сказал ему: Что ж делать, Алексей Сергеевич, если ее матка так привыкла к абортам, что уже не держит плод? Он боялся говорить обо всем этом и с Женей, хотя она как-то сказала: Если хочешь, все расскажу... Он хотел, очень хотел, но не мог в этом признаться. Догадывался, что долго жить без детей, одной любовью, - а жену любил зоологически, - невозможно. В самой глубокой глубине его души таилась до поры мысль о том, что однажды он скажет жене все, все, все, - и Алеша ненавидел эту мысль и себя, и даже плакал тайком от Жени, и давил эту мысль, как давят башмаком тлеющий окурок... Набравшись смелости, предложил ей усыновить Мишутку, но она лишь чуть-чуть приподняла красивую бровку и пропела: Припадочного? Глухонемого? Не люблю цепных детей... И больше он таких разговоров не затевал.

– Алешенька!
– пропела на четыре тона Женя из спальни.
– Иди ко мне в чертог златой!

Среди ночи он вышел в кухню покурить. Затягиваясь сигаретой, тупо смотрел на тусклое зарево, поднимавшееся в небо над Москвой и слабо шевелившееся, и ему казалось, что там живет и шевелится огромное и беспокойное животное, сам факт существования которого отравляет мир и бесстыдно напоминает о древней, дочеловеческой тайне жизни... Бог, Бог... Чего они все про Бога?
– думал он, прикуривая новую сигарету.
– Явится - не явится... Зачем ему являться? По настоянию жены он читал Библию, ходил иногда в церковь и на выступления проповедников, но так пока и не понял, зачем ему этот самый Бог, о котором с легкостью болтают все вокруг. Он подозревал, что настоящий Бог существует, но это такой Бог, которого человек ни за что не пустит в свою жизнь - с будильником, зарплатой и премией, с газетами и теплым туалетом, выпивкой и телевизором. И если Он и явится, Его и впрямь не узнают. Христос был преступник, нищий и еврей, то есть трижды гад, - думал Алеша.
– Хуже Громобоя или Пиццы. Кто ж его готов такого принять? Само собой, если и явится, его или прибьют по пьянке, или по тюрягам замотают...

Жена во сне всхлипнула, забормотала, и сердце Алеши болезненно сжалось от любви и жалости к ней, к Мишутке, к дураку Овсеньке, к себе, наконец - к миру, которому уже не дождаться Спасителя...

Овсенька вздрогнул, проснулся и сел на постели.

– Кто тут?
– шепотом спросил он, вглядываясь в темноту.
– Есть кто? Нет?

Ему показалось, будто кто-то коснулся его щеки, и от этого прикосновения ему стало так хорошо, тепло и легко, что это напугало его.

Осторожно выбравшись из-под одеяла, он подошел к окну и отвел штору. Падал снег.