Чтение онлайн

Лысоватый посланец Зубова, измочаленный дорогой и всем выпавшим на его долю, ждал ответа. А Желдаков еще не знал, что ответить ему. И времени на раздумья уже не оставалось. Этот человек — Сусекин, кажется, его фамилия, пробивался по зимнику сутки: он шел на своем тракторенке и бросил его неподалеку отсюда — топлива больше не было. Значит, уже двенадцать часов — самое малое — люди Зубова в пути. Желдаков смутно представлял себе, как это все происходит, мысленно и почему-то очень неторопливо подсчитывая время, расстояние. И вдруг он понял, что специально медлит, оттягивает свое решение.

— Вся беда в том, что я должен связаться с командованием, — вдруг жестко произнес он, не глядя на Сусекина.

Сусекин поднял побуревшее, отечное лицо и некоторое время смотрел на Желдакова снизу. Потом спекшиеся губы его дрогнули и он сказал:

— Должен… Только вы можете опоздать.

Капитан Желдаков понимал, что выходить им навстречу нужно немедленно. Сейчас ночь. В штабе, конечно, никого нет, а может быть, нет никого и дома, ночь-то на субботу. Пока начальство найдут, пока оно соберется, пока решит, пока свяжется — это будет полдень. А Желдаков знал, что ему сразу не скажут: действуй. Сначала сами запросят еще более высшее начальство. И только к вечеру ему разрешат или прикажут идти.

— Сколько там человек? — спросил Желдаков.

— Все. Все, сколько было на участке, Точной цифры не знаю. Все…

И Желдаков подивился и ужаснулся этой простой правде — все. Все до единого — и кто-то за них ответствен. Можно бросить машины, если для них нет горючего, если для них не хватит водителей, если они ненадежны. Но люди пойдут, поедут, поползут, поковыляют все. И скорость их движения будет измеряться по самому последнему, по самому слабому, кем бы тот ни был.

Желдаков представил себе весь ужас этого движения: подгоняемые огнем, держащиеся вместе только на взаимной ответственности, на собственной сознательности, движутся они сейчас, равняясь на самого слабого.

Капитан знал, что такое таежный пожар. Видел. Видел в юности, видел с самого, так сказать, краю, когда горел верхний склад, а за спиной у людей были дороги и техника, было все остальное — земля, реки, города, которые не горели, которые могли их принять и существование которых укрепляло мысль, что бедствие это крошечное, только здесь, а везде все остается незыблемым. Но и того огня, который на глазах у Желдакова, тогда еще мальчишки, на глазах его отца, трактористов, вальщиков, грузчиков, прорабов выжег до черного на тридцать километров вокруг, хватило, чтобы с ужасом, лишающим речи, представить себе обстановку, в которой оказался лесоучасток Зубова и его люди…

Все еще с какой-то замедленностью в душе Желдаков приказал поднять офицеров, приказал собраться всем в штабе; и дежурный по штабу, его помощник и рассыльный побежали вдоль расположения, светя себе по доскам тротуара фонариками. И все то время, пока они бегали, пока сходились встревоженные командиры взводов и рот, офицеры штаба, Желдаков стоял перед оконцем спиною к Сусекину.

Он дождался, когда собрались все, когда устроились кое-как в небольшом и тесном помещении, и сказал, обведя всех взглядом, — лишь на мгновение дольше, чем на других, задержавшись на бледном и еще более заострившемся лице замполита:

— Товарищи офицеры. Примерно в ста километрах от нас горит тайга. Люди из лесоучастка Зубова идут по зимнику в нашем направлении. Там женщины, дети, техника. Мы обязаны их встретить. Приказываю: поднять батальон по тревоге. Готовить медикаменты, горючее, питание, оружие, два трактора, ГТС. Сигнальные ракеты. Со мной пойдет командир второй роты. Замполиту принять командование батальоном. Приступить к выполнению приказа.

После ухода офицеров замполит задержался:

— Эх, комбат, комбат! А я?

— Ты, — помолчав, сказал Желдаков. — Ты останешься с батальоном. Возьми на себя связь с командованием. Доложи им.

Замполит вышел. Но через несколько мгновений вернулся и с порога, не проходя в кабинет, проговорил:

— Я тоже думаю так. Потом разберемся. Так ведь?

— Так. Точно так.

— Солдаты…

Желдаков почти не видел перед собою лиц людей в ломаном, еще шевелящемся строю, несмотря на то, что уже отсуетились и замерли командиры. Дежурный фонарь ярко светил на середину плаца, слепя ему глаза. Он произнес это свое «солдаты» скрипучим, каким-то штатским голосом, но шум и рокот с этим его обращением будто обрезало.

Их не поднимали по тревоге с тех пор, когда они, каждый в отдельности, пройдя в разных учебных отрядах первую обкатку, прибыли в батальон. А батальон уже был здесь. Вернее, не здесь, значительно западнее, где к тому времени батальон уже был батальоном и занимался точно тем же, чем он занимается теперь, И тем не менее в это понятие «здесь» входило и то место, где действовал и жил батальон сегодня, сейчас.

Их не только не поднимали по тревоге все это время — их ни разу капитан Желдаков не называл так всех сразу: солдаты. Слово «солдат» здесь было в ходу лишь в каких-то отдельных случаях. И оттого это обращение — «солдаты» — прозвучало для всех столь значительно.

— Солдаты, — повторил он. — Здесь, в нескольких десятках километров южнее, таежный пожар. Люди из леспромхоза идут к нам — больше идти им некуда, остальные пути для них отрезаны огнем. Там женщины и дети, техника, какую они смогли взять. Я даю вам пять минут подумать. Взвесьте все. Сейчас нужны не только храбрые. Сейчас нужны те, кто сам не станет обузой в этой дороге. Подумайте и решите — пять минут…

Желдаков нарочно теперь уже тянул. Он постоял перед батальонной шеренгой, сцепив за спиной руки, потом повернулся, отошел в сторону и достал папиросы. Спичек не было, и вдруг перед лицом возникла зажженная в чьих-то крупных ладонях спичка. Это был посланец Зубова.

Как ни торопились, выйти раньше, чем установился световой день, не смогли. И все время, пока Желдаков был занят подготовкой к выходу, проверял снаряжение и технику, оружие, канистры и бочки с топливом и маслами, запасы продовольствия, бензопилы и обыкновенные лопаты, — он помнил присутствие этого человека, Сусекина, посланца Зубова. У Желдакова не было никакого отношения к нему, он просто помнил его лицо таким, каким заново увидел перед строем батальона. И взгляд его — трудный, физически тяжелый — все время ощущал на себе. А Сусекин был занят своим делом, готовил свой трактор. Потом Желдаков от мастерской услышал, как взвыл пускач, затем грохотнул тракторный дизель и застучал на ровном холостом ходу. И даже среди рева иных, более мощных моторов стук этого дизелька слышался ему все равно.

Наконец, небольшая колонна в полсотни человек с техникой двинулась. Синева отработанного топлива смешалась с дымной мглой горящей где-то далеко тайги. Уже вся колонна прошла мимо Желдакова, пора было идти и ему — по мари, по пересохшему болоту догонять трудно.

— Ну вот, замполит, — сказал Желдаков. — Готовь для людей казарму. Не откладывай. Лучше начинай сейчас. Чтобы постели и прочее. Проследи, И кухня. Кормить много придется. Только вот когда — не знаю. Готовься…

— Не беспокойтесь, комбат. Все будет в лучшем виде.