Чтение онлайн

В те дни Москва казалась мне такой, как я представлял себе Веймарскую Германию после Первой мировой войны – обманутой и подавленной. Почти невозможно было узнать в этом городе столицу бывшей супердержавы, внушавшей страх и благоговение еще несколько лет назад. Во время той поездки одна сцена мне особенно запомнилась. Вдоль всей небольшой улицы позади Большого театра и практически пустого огромного универмага ЦУМ плечом к плечу под ярким солнцем стояли пожилые люди и продавали свои личные вещи. Одна старушка сжимала в руках настольную лампу, другая на вытянутой руке держала пуховое одеяло. Какая-то бабушка в платочке предлагала зимнее пальто. Тарелки с отбитыми краями, потускневшее столовое серебро, поношенные одежда и обувь, старые транзисторные приемники и даже военные медали стариков – все это мне усиленно предлагали купить. Еще запомнилась одна женщина, ее образ глубоко врезался в мою память. Она была высокая и стройная, лет шестидесяти, возможно, когда-то очень красивая, а теперь выглядела жалкой и выцветшей, как и здания вокруг. Черное платье свободно висело на ее исхудавшем теле, в дрожащей протянутой руке была зажата всего одна подбитая мехом комнатная туфелька…

Командир по трансляции объявил о прибытии лайнера в пункт назначения. Я гадал, какие же перемены за прошедшие пять лет принес капитализм в Россию? В Киеве они носили маргинальный характер – в основном многочисленные отключения электроэнергии, перебои в подаче горячей воды и случающиеся время от времени эпидемии из-за нехватки шприцев для подкожных инъекций. Немногочисленные отряды представителей Запада, призванных взращивать первые ростки капитализма, пробивающиеся через украинский булыжник, влачили жалкое существование среди царящей вокруг разрухи. Однако я надеялся, что в Москве мне, по крайней мере, не нужно будет заранее кипятить воду, чтобы принять ванну.

Мы вновь вошли в облака. Валил такой снег, что я едва различал проблесковый огонь на конце крыла самолета. Наша старая птичка вздрагивала и издавала металлические стоны. Мы спускались в серую мглу, напоминающую войлок. Каких-либо признаков Москвы не было видно – ни шоссейных дорог, ни фабрик и заводов или близлежащих малых городов – ничего такого, что свидетельствовало бы о приближении к мегаполису с населением в десять миллионов человек.

Самолет продолжал снижение. Я напрягал глаза, стараясь разглядеть хоть какие-нибудь признаки жизни внизу. Но я видел только падающий снег, призрачно освещаемый желтым светом посадочных огней самолета. Мой желудок сжался. Пассажиры притихли, как будто посадка старого реактивного лайнера в окружающей белой пелене вдруг неожиданно ошарашила каждого. Советские самолеты не были оборудованы радиолокационными системами наведения, обеспечивающими посадку в заданную точку в любую погоду, – такими системами были оснащены последние поколения «боингов» и аэробусов. Поэтому советские летчики, управляя самолетом на посадке, полагались не столько на показания приборов, сколько на то, что видели, и дальше управляли самолетом сообразно увиденному. Разумеется, подобная схема прекрасно работала в ясную погоду, но управление самолетом в условиях плохой видимости, в слепом полете, при скорости пятьсот миль в час предельно усложнялось.

– Мы, вероятно, должны вернуться, – предположил мой тучный сосед. – Черт подери! – выругался он. – Мне надо быть на важных совещаниях.

«И мне тоже», – подумал я. Планировалось, что в аэропорту я встречусь с Робертой. Роберта работала на Всемирный банк в Москве и была главной причиной, почему я так рвался в русскую столицу. Вопреки карьерным амбициям, я все же следовал велению своего сердца. Таким образом, мои личные и профессиональные устремления счастливо совпадали.

Я познакомился с Робертой примерно восемь месяцев назад в одном грязном коровнике бывшего колхоза в Восточной Украине, среди куч шлака и угля. Это была своего рода увеселительная прогулка для представителей прессы, организованная за казенный счет. Она свела нас на этой трущобной ферме, представлявшей собой первый сельскохозяйственный концерн, приватизированный в Украине после убийственной сталинской коллективизации, которая в 1933 году привела к голодной смерти семь миллионов крестьян. Мне надо было написать об этой запоздалой чудо-реформе в мою газету. В свою очередь, задача Роберты заключалась в том, чтобы убедить болванов в правительстве Украины, что передача земли в частные руки не является ни ересью, ни частью «великого сионистского заговора», в существование которого упрямо верили многие официальные лица Украины. Чтобы создать это хозяйство, потребовалось три года рассмотрений данного вопроса юристами и льстивых уговоров влиятельных лиц. Киев наконец дал согласие на проведение эксперимента по ведению сельского хозяйства на основе частной собственности. Пресса была призвана отметить эту великую победу прогресса.

В свои двадцать девять лет – моложе меня на два года – Роберта, тем не менее, превосходила меня на несколько должностных ступеней в жестко сцементированных иерархиях, существовавших в наших уважаемых организациях. Она сделала себе имя во Всемирном банке, убедив скептически настроенных украинских политиков в том, что у правительства нет стратегической необходимости владеть каждой парикмахерской или бензозаправочной станцией в стране. Эту задачу Роберта выполнила в основном двумя способами. Первый состоял в том, что она буквально бомбардировала удивленных официальных лиц, бывших коммунистов, различными документами, справками, таблицами и т. п. Например, такими: «Процент автозаправочных станций, находящихся в собственности и управляемых муниципальным правительством Нью-Йорка, равен нулю». Второй путь заключался в том, что она пила на банкетах с отупевшими от пьянства официальными лицами, терпела их бессвязные и нелепые тосты о сексизме, льстила, шутила и по-матросски ругалась с ними, когда они выходили за рамки приличий. До тех пор, пока они наконец не сдались и не признались, что западный человек, пусть даже женщина и к тому же еврейка, – не такой уж плохой человек. Ее даже можно считать хорошей на пятьдесят процентов. Признав ее своей приятельницей, они стали прислушиваться к ее советам, поскольку, как известно, в Восточной Европе все определяется личными взаимоотношениями, а всякие там правила, протоколы и конвенции ровным счетом ничего не значат. Здесь управляют на основе соглашения, а не закона. Доверие в подобных своевольных и властных системах – главное. А доверие друг другу у славян может быть достигнуто лишь путем совместного распития водки.

Роберта не была любительницей этого крепкого напитка, но все-таки жертвовала своей печенью, хотя иногда просто выливала содержимое бокала в цветочный горшок. Делалось же все это, чтобы заполучить право на организацию своего рода «броска в капитализм», который, кстати, финансировался самим государством. Во имя экономической реформы она приносила и другие жертвы. Например, в своих материалах демонстративно преуменьшала опасения в обществе относительно бубонной чумы, чем удостоилась упоминания в газетах «Вашингтон Пост» и «Файненшиал Таймс». Она съездила во Львов, в этот стареющий и всеми забытый форпост Западной Украины, где вода и отопление подавались только четыре часа в сутки, а бензин могли купить только обладатели удостоверения «Заслуженный инвалид Советского Союза». Там можно было также приобрести такую роскошь, как молоко в бутылках, которое завозили поездом из Киева на расстояние в четыреста миль. Продажа на аукционах, которые Роберта организовала во Львове в 1993 году, небольших государственных магазинов и ресторанов постепенно стала моделью для перевода в частный сектор более семидесяти тысяч малых предприятий страны. Этой работой она снискала уважение к себе, что способствовало быстрому продвижению по служебной лестнице сначала в Вашингтоне, а затем и в Москве, где ее отделение Всемирного банка – Международная финансовая корпорация – стало заниматься инвестированием в уже приватизированные российские предприятия.

Я надеялся, что Роберта заранее узнала о задержке прибытия самолета и не потеряла много времени в аэропорту. Судя по тому, что наш самолет резко замедлил снижение и его турбины перестали издавать пронзительный воющий звук, мы были поблизости от места посадки. Но я все еще не мог разглядеть за бортом ничего, кроме сплошной белой пелены. Не был виден даже проблесковый маячок крыла.

Вдруг из ниоткуда блеснул синий огонек посадочной полосы, вслед за ним замелькали второй, третий… Двигатели неожиданно взревели в полную силу, и я ощутил, как мой затылок с силой вдавило в подголовник кресла, а носовая часть самолета резко пошла вверх – мы все-таки промахнулись мимо посадочной полосы. Салон наполнился ворчанием и стонами пассажиров. После нескольких минут крутого подъема раздался уверенный голос командира корабля, сообщивший, что из-за плохой видимости мы попытаемся еще раз зайти на посадку, а если это не удастся, придется вернуться в Киев. «Боже, лучше смерть, чем еще одна ночь в Киеве!» – подумал я. Казалось, и многие мои товарищи по полету думали точно так же.

– Давай, жми! – громко подбадривал командира мой сосед.

Спустя десять томительных минут после виража мы все-таки приземлились. Все семьдесят пассажиров, включая меня, разразились бурными аплодисментами. Кто-то даже засвистел и затопал ногами так, что, возможно, пострадал настил пола.

Ликование пассажиров по поводу успешного приземления самолета – обычное явление в Восточной Европе. Однако в данном случае экипаж действительно заслужил продолжительные овации. Пилоты были достойными последователями той самой дьявольской советской традиции, по которой человеческая жизнь стоила дешево. Немногие из американских или западноевропейских летчиков пошли бы на такое упрямство с посадкой самолета или хотя бы попытались оправдать чем-либо свои намерения. Тем не менее меня переполняла радость от того, что я наконец-то прибыл в Москву.

Двери салона распахнулись, и ворвавшийся порыв ветра усыпал снегом кое-как уложенную ковровую дорожку в проходе. К самолету с грохотом подъехал старый желтый автобус, на борту которого среди вмятин проглядывалась надпись: «Берлин – Темпельхоф». Или мы на самом деле заблудились в этом снежном буране, или же практичные немцы ухитрились подсунуть русским под видом гуманитарной помощи отслужившие свое автобусы.

В распавшемся советском блоке подобная помощь была большим бизнесом и представляла собой такое же циничное мероприятие, как и в остальном мире. Многие поставки американской гуманитарной помощи в бывшие коммунистические страны обычно заканчивались одинаково. Деньги оседали в подбитых шелком карманах местных властей или в карманах так называемых бандитов с кольцевой дороги – вашингтонских поставщиков и сотрудников консалтинговых фирм, работавших по продвижению устаревшей техники и утиля. Чем могла помочь нуждающимся людям эта тонкая струйка помощи, часто на грани здравого смысла? Например, когда в пик хлебного кризиса в Грузии в Тбилиси было отправлено сорок тонн крема для лица.

Быстрый взгляд на висящее над терминалом табло со светящимися красным цветом неоновыми буквами успокоил меня: я убедился, что мы не заблудились. На табло было написано: «ВНУКОВ.», последняя буква отсутствовала – видимо, перегорела неоновая трубка. Внуково был одним из пяти гражданских аэропортов, обслуживающих столицу России. В советский период этот аэропорт являлся базовым для связи между собой всех остальных четырнадцати республик. Распад Советского Союза в 1991 году привел к тому, что аэропорт теперь стал обслуживать не только внутренние линии, но и международные рейсы. Однако, как я сам убедился, для этой цели аэропорт никогда не предназначался.

Старый немецкий автобус вновь зашипел и остановился перед небольшой дверью позади главного терминала. Нас повели куда-то вверх по мокрой стальной лестнице, которая вела в узкий коридор со стенами из обожженных шлакоблоков. У меня возникло чувство, будто мы тайком проникли в какой-то отель через служебный вход.

Наконец мы оказались в насквозь прокуренном зале, где бурлящая толпа людей – почти все были одеты в длинные кожаные пальто черного цвета – теснилась в очередях к наспех сделанным стеклянным кабинкам с пограничниками. Повсюду была толкотня и давка. Две усыпанные золотом армянки громко ругались между собой на языке, смутно напоминавшем арабский.