Казнь на Вестминстерском мосту
Шрифт:
Шарлотта, улыбнувшись, на мгновение встретилась с ним взглядом, взяла Джемайму на руки и пошла к двери. Томас смотрел им вслед — и вдруг подумал о Флоренс Айвори и о ее дочери, которую она любила и которую у нее отобрали.
Смог бы какой-нибудь судья признать Шарлотту «годной» на роль матери? Она вышла замуж за человека, стоящего значительно ниже ее в социальном плане, несколько раз участвовала в расследовании преступлений, носилась верхом вокруг мюзик-холлов и покойницких, выдавала себя за пропавшую без вести куртизанку, гналась в экипаже за женщиной-убийцей, причем погоня закончилась дракой на полу в доме терпимости. И вдобавок к этому она по-своему, но агитирует за реформы!
Он не мог четко сказать, что почувствовал бы, если бы представители властных органов сочли его бытовые условия не отвечающими требованиям, заявились к нему в дом и забрали его детей. Но даже его воображения хватало на то, чтобы представить, какую муку он испытал бы.
Эти размышления неизбежно привели Питта к мысли, что Флоренс Айвори вполне могла ненавидеть Этериджа до такой степени, чтобы перерезать ему горло, да и Африка Дауэлл тоже, если она знала и любила девочку и видела, как страдает подруга. В это легко верилось, и вывод напрашивался сам собой, как Томас от него ни отмахивался.
В тот вечер Питт ничего не рассказал Шарлотте, а утром, когда принесли почту, он увидел письмо от Эмили со штемпелем Венеции и понял, что оно несет с собой множество новостей, восторгов и романтики. Томас допускал, что Эмили сомневалась, стоит ли подробно рассказывать о радостях своего путешествия или лучше умерить пыл, учитывая, что Шарлотте никогда не доведется все это увидеть; однако, зная свояченицу, считал, что она не станет кривить душой, дабы поберечь самолюбие сестры. Поэтому он догадывался, какие чувства овладеют Шарлоттой по прочтении письма: смесь радости и зависти, ощущение, будто жизнь проходит мимо.
Жена ничего не скажет, он был уверен в этом. Она не показала ему первое письмо, не покажет и это, потому что хочет, чтобы он думал, что ее волнует только счастье Эмили, а вовсе не то, что есть у сестры. И ведь на самом деле это так, для нее действительно важно счастье Эмили.
Чтобы отвлечь Шарлотту от новостей об Эмили, от того яркого мира, в котором вращается ее сестра, и чтобы немного сгладить собственное чувство неполноценности, разочарования и бессилия, Питт выбрал этот момент, чтобы рассказать ей о расследовании убийств на Вестминстерском мосту.
Он сидел за столом и завтракал тостами с острым, едким конфитюром, приготовленным Шарлоттой.
— Вчера я разговаривал с одной женщиной, которая, возможно, перерезала горло тем двум мужчинам на Вестминстерском мосту, — с полным ртом начал он. Шарлотта замерла, не донеся чашку до рта.
— Ты не рассказывал мне, что работаешь над этим делом!
Питт улыбнулся.
— Да как-то случай не представился из-за суматохи со свадьбой Эмили. К тому же расследование превратилось в сплошную рутину. И дело не касается никого из твоих знакомых.
Шарлотта сообразила, что мужу хочется поговорить о том, что озадачивает и расстраивает его, и мысленно отругала себя за черствость. Томас догадался об этом по виноватому выражению ее лица и лишний раз подивился тому, какое глубокое взаимопонимание царит между ними.
— С женщиной? — Шарлотта удивленно изогнула брови. — Неужели это и в самом деле женщина? Или ты думаешь, что она кому-то заплатила?
— Я думаю, что эта женщина могла убить их сама. Она очень эмоциональна, и, мне кажется, у нее был повод…
— Действительно был? — перебила его Шарлотта.
— Возможно. — Томас откусил от тоста, и оставшаяся часть разломилась у него в руке. Он подобрал кусочки и отправил их в рот, прежде чем взять еще один. Шарлотта терпеливо ждала продолжения, хотя ее и снедало нетерпение. — Думаю, ты бы тоже это почувствовала, — проговорил Питт и в подробностях рассказал ей о том, что ему удалось выяснить, добавив к этому свое мнение о Флоренс Айвори и об Африке Дауэлл — он высказал его несколькими правильными словами, которые наконец-то смог найти: глубокие и тонкие натуры.
Шарлотта слушала, почти не перебивая; лишь один раз заметила, что имя Флоренс Айвори упоминали на собрании, однако она так ничего и не узнала о ней, кроме того, что эта женщина является объектом презрения или жалости, она так и не разобралась. Когда Питт закончил, времени на обсуждение уже не осталось, он и так опаздывал, зато на душе полегчало, хотя ничего не изменилось и на него не снизошло никакое озарение.
Однако когда Питт шагал по мокрому тротуару к главной улице, где можно было поймать кэб, его вдруг охватило настоятельнейшее желание отвезти Шарлотту в какое-нибудь красивое и интересное место, достойное того, чтобы она долго хранила воспоминания об этой поездке и могла противопоставлять их воспоминаниям Эмили. Только вот, как он ни напрягал свое воображение, он так и не смог придумать, на какие средства все это осуществить.
После его ухода Шарлотта несколько минут размышляла о Флоренс Айвори, о ее утрате и гневе, а потом отодвинула эту тему в сторону и вскрыла письмо. Оно было отправлено из Венеции.
Моя дражайшая Шарлотта!
Ну и путешествие! Оно было ужасно долгим и ужасно шумным. Некая мадам Шарль из Парижа говорила не умолкая и ржала, как испуганная лошадь. Только бы больше не слышать ее голос! Я так устала, я была такая грязная, что когда я добралась сюда, я едва не макала. В темноте меня довезли до гостиницы, и я мечтала только об одном: смыть с себя сажу и копоть, прежде чем лечь в постель, и спать целую неделю.
Но наступило утро, и оно было волшебным! Я открыла глаза и увидела, как блики света складываются в затейливый узор и скользят по изысканному потолку.
А потом я услышала красивейший на земле звук — мужской голос, просто ангельский, он плыл в утреннем воздухе и даже, кажется, повторялся эхом.
Я подскочила, забыв, что я в ночной сорочке, что у меня растрепаны волосы, ни капельки не заботясь о там, как я выгляжу или что подумает обо мне Джек, и побежала к большому окну в толстенной, почти в два фута, стене и выглянула.
Вода! Шарлотта, вода была повсюду! Зеленая и похожая на зеркало, она плескалась под самой стеной. Если бы я высунулась чуть дальше, то упала бы в воду, а до нее не больше десяти футов! А узор из света, что я увидела на потолке, — это были отблески от ряби на воде.
Певший мужчина, стройный, как кипарис, стоял в лодке и греб то ли шестом, то ли веслом, я так и не поняла. Его тело изгибалось, когда лодка качалась, и он пел, охваченный искренней радостью, приветствуя прекрасный день. Джек говорит, что он поет за деньги от туристов, но я отказываюсь верить ему. Я бы тоже пела от радости, если бы таким же сияющим утром плыла по каналу.
Напротив нас стоит дворец из мрамора, честное слово! Мы покатались в лодке — они здесь называются гондолами — и проплывали мимо церкви Санта-Мария-делла-Салюте. Шарлотта, ты даже в мечтах не видела такой красоты! Кажется, будто она плывет по морю, как видение. Белый мрамор на фоне синего неба, и воды, и золотистого солнца. Здесь совершенно другой свет, он как бы прозрачнее, да и солнце другое.
Мне нравится, как звучит итальянский язык, он очень музыкальный. Я предпочитаю его французскому, хотя не понимаю ни слова.
Но запах! О боже, он здесь тоже совсем другой и ужасно тяжелый. Но, клянусь, я не позволю ему испортить мне удовольствие. Думаю, я привыкаю к нему, так как перестаю замечать.
Мне понадобилось какое-то время и на то, чтобы привыкнуть к еде, а еще я ужасно устала ходить все время в одном и там же, но я не могу постоянно носить вещи в прачечную, да и качество стирки здесь далеко от желаемого!
Я уже купила несколько картин — одну для тебя, одну для Томаса, одну для мамы и две себе, потому что я хочу навсегда запомнить все это.
Я очень соскучилась по тебе, несмотря на массу впечатлений и на то, что рядом Джек, такой милый и заботливый. Так как я не знаю, где окажусь в следующий раз, или когда, или как скоро письма доберутся до меня, я не могу дать тебе адрес, куда ты могла бы писать мне. Мне остается с нетерпением ждать, когда я вернусь дамой и увижусь с тобой, и тогда ты все мне расскажешь. Горю желанием услышать, чем ты занималась, о чем думала, что чувствовала — и что узнала.
Передай от меня привет Томасу и детям. Я, естественно, отдельно написала маме и Эдварду. И не ввязывайся в авантюры без меня.
Шарлотта сложила письмо и спрятала обратно в конверт. Она уберет его в корзинку с рукоделием — уж там Питт точно его не найдет. Она, конечно, скажет ему, что Эмили замечательно проводит время, но вот читать письмо ему не надо, потому что Томасу станет больно от того, что Эмили и Джек видят все эти красоты, а они — нет. Она не может делать вид перед мужем, будто ее не гложет зависть, будто ей не хочется побывать в Венеции, в этом красивом и романтичном городе с давней историей. Он все равно не поверил бы ей, если бы она притворялась.
Поэтому лучше сказать мужу, что Эмили наслаждается путешествием. Он решит, что она не показывает ему письмо, потому что в нем есть какие-то их сестринские секреты и, возможно, некоторые интимные подробности. Как-никак у Эмили медовый месяц.
Шарлотта встала из-за кухонного стола, сунула письмо в карман фартука и принялась за дела. Уже весна: надо провести генеральную уборку и обновить все, что возможно. У нее есть идея насчет новых штор на лестничной площадке.
Питт отправился в Вестминстерский дворец, в палату общин, и попросил разрешения пройти в кабинет Этериджа и изучить находящиеся там бумаги на предмет поиска писем и документов, которые могли иметь отношение к Уильяму или Флоренс. Он также хотел выяснить, был ли у Этериджа кабинет в его избирательном округе — ведь там тоже могла храниться корреспонденция или записи, имеющие отношение к делу.