Чтение онлайн

Однажды Хелен Карфакс все это поймет, осознает, что невозможно получить от Джеймса или от кого-то другого то, чего у этого человека просто нет.

Зенобия вспомнила собственные романтические приключения, ту поспешность, с которой она бросалась в них, ту надежду, за которую цеплялась, и спросила себя: а не заплатила ли Хелен страшную цену за то, чтобы заполучить деньги, на которые можно было купить верность мужа? Представив, что эта молодая женщина убила своего отца, Зенобия похолодела от ужаса.

Затем она снова перевела взгляд на бледное лицо Хелен, которая не спускала глаз со стройной фигуры Джеймса. Нет, подумала мисс Ганн, эта женщина боится не за себя, а за него. Она подозревает, что это он убил — или как минимум причастен к убийствам.

Зенобия медленно встала.

— Уверена, леди Мэри, что вам надо в приватной обстановке обсудить семейные дела. В такой замечательный день я была бы рада непродолжительной прогулке. Миссис Карфакс, окажите мне любезность, составьте мне компанию.

Хелен так удивила ее просьба, что она не сразу сообразила, о чем речь.

— Мы могли бы прогуляться до поворота, — настаивала Зенобия. — Свежий ветер и солнышко пойдут нам на пользу, а ваше общество доставит мне огромное удовольствие. К тому же я смогу опереться на вашу руку.

Последние слова выглядели нелепостью: Хелен видела, что Зенобия вполне крепка и не нуждается в опоре, однако правила приличия не позволяли ей отказать в просьбе, высказанной в такой форме. Она извинилась перед мужем и свекровью, и пять минут спустя они с Зенобией уже шли по залитой солнцем улице.

Мисс Ганн понимала, что подступать к главному вопросу нужно окольными путями, однако решила, даже несмотря на риск нанести оскорбление, заговорить с Хелен напрямую, как с дочерью. И ради этого она собралась смешать искренность эмоций с некоторой долей вымысла.

— Моя дорогая, я всем сердцем сочувствую вам, — начала она, когда они отошли от дома на несколько ярдов. — Я тоже лишилась отца при трагических обстоятельствах. — У нее не было времени, чтобы в подробностях расписывать эту выдумку, она использовала ее как вступление к истории о своих якобы отчаянных попытках завоевать любовь мужчины, который не был способен на такое чувство, и о том, как она в конечном итоге лишилась целостности своей натуры, потратив состояние на то, чего не существовало в природе.

Зенобия говорила медленно, сдабривая свой рассказ описаниями Африки и избегая касаться фактов, связанных со смертью Питера Холланда и Балаклавой. Сначала она выдумала отца, скончавшегося в расцвете лет, потом поклонника — его образ она составила из характеров мужчин, которые сыграли в ее жизни ту или иную роль, однако Питера она сюда не включила.

— Ах, моя дорогая, я так его любила, — вздохнула Зенобия, глядя не на Хелен, а на живую изгородь из шиповника слева. — Он был так красив, так заботлив, его общество доставляло мне несказанное наслаждение.

— И что же случилось? — спросила Хелен из вежливости, а не из интереса — повисшее после фразы молчание требовало от нее реакции.

Зенобия подмешала к разочарованию чуточку поэзии:

— Я дала ему деньги на путешествие, а еще неблагоразумно засыпала подарками.

Вот тут Хелен наконец-то проявила интерес.

— Но ведь это вполне естественно, ведь вы любили его.

— Я хотела, чтобы и он любил меня, — ответила Зенобия, понимая, что ей предстоит нанести рану, возможно тяжелую. — Я даже совершала поступки, которые сейчас, оглядываясь назад, считаю бесчестными. Думаю, я всегда подозревала это, только боялась признаться себе. — Она упорно не смотрела на Хелен. — Прошло немало времени, прежде чем я поняла, что заплатила высокую цену за то, чего не существует, чего мне никогда не суждено иметь. Это стоило мне тяжелейших душевных страданий.

— За что? — Хелен судорожно сглотнула, но Зенобия так и не повернулась к ней. — Что вы имеете в виду?

— Ту самую иллюзию, которой тешат себя многие женщины, моя дорогая: что все мужчины способны на любовь, которую мы от них ждем. Считается, будто нам достаточно быть верными, великодушными и терпеливыми, чтобы они одарили нас этим высоким чувством. Но дело в том, что не все мужчины способны на такое. Невозможно превратить утлое суденышко в надежный пароход; если вы все же возьметесь за это, то рискуете лишиться спокойствия духа, здоровья и даже самоуважения. Вас ждет разрушение идеалов, на которых строится ваше счастье.

Несколько минут Хелен ничего не говорила. Молчание нарушал ритмичный стук их каблуков, пение птиц на деревьях, успевших одеться в зеленую листву, да стук лошадиных копыт и скрип колес экипажей.

— Спасибо, — наконец произнесла она, пожимая руку Зенобии. — Мне кажется, я поступаю точно так же. Или вы догадывались об этом? Но сейчас я найду в себе силы прекратить это. Я и так многое испортила. Я взваливала вину на женщин, борющихся за то, чтобы быть представленными в парламенте, хотя на самом деле знала, что они не имеют отношения к смерти моего отца. А все потому, что я хотела отвести полицию от своего дома. Это было подло с моей стороны. Слава богу, никто от этого не пострадал — кроме меня, так как у меня не хватило духу.

— Действительно, трудно смотреть правде глаза, но… но мне кажется, время настало… — Зенобия замолчала, не в силах продолжать. К тому же надобность в словах отпала. Она отлично поняла, что имела в виду Хелен. Поэтому лишь накрыла ее руку своей, и они в молчании продолжили свой путь под лучами весеннего солнца.

Шарлотта вернулась домой с ощущением полнейшей неудачи. Визит к Партенопе Шеридан ничего не дал. Она вела себя так, как и предполагала Шарлотта: еще не оправилась от глубокого шока, тяжело переживала утрату и мучилась от чувства вины из-за того, что близкий человек ушел, а она так и не успела сказать ему о своей любви, залечить давние раны и попросить прощения за недопонимание, за раздражение по поводу всяких мелочей и за недовольство без всякого повода.

Шарлотта даже не смогла определить, скрывается ли за этими эмоциями что-то еще — ревность, алчность, раскаяние в измене. До Шарлотты не доходили никакие слухи о том, что у Партенопы есть любовник, а во время визита она не увидела ничего, что подтолкнуло бы ее к верному направлению расследования. И даже не смогла сформулировать вопросы, которые следовало бы задать вдове.

В тот день единственным успехом было то, что Зенобия убедилась в невиновности Хелен Карфакс, пусть и косвенным образом. Джеймс Карфакс оставался в числе подозреваемых, хотя мисс Ганн не верила в то, что у него хватило бы духу самолично совершить преступления — или влияния и умения, чтобы найти кого-то, кто оказал бы ему такую услугу. И Шарлотта, и Веспасия были склонны согласиться с нею.

Шарлотта поделилась с ними своим впечатлением о Флоренс Айвори, рассказала, как в ней вспыхнула жалость к этой несчастной женщине, пострадавшей от вопиющей несправедливости, как ей нечего было возразить на ее гневные обвинения. Она, хоть и с неохотой, вынуждена была признать, что не отказывается от мысли о виновности Флоренс, и добавила, что им надо быть готовыми к тому, что это окажется правдой, так как ничего, что могло бы опровергнуть это подозрение, ей найти не удалось.

Ей в голову приходили разные идеи — страшные, наводящие ужас. Она вполне допускала, что холодная ненависть способна подвигнуть человека не только на то, чтобы замыслить смерть знакомого или близкого, но и развратить душу другого человека, подтолкнуть его к убийству и взвалить на него все тяготы, связанные с расследованием и угрызениями совести. Возможно ли, чтобы все мотивы были личными, но изолированными друг от друга и чтобы единственной связью между ними служило тайное стремление удовлетворить чьи-то потребности? Мысль была чудовищной, но и сами убийства были чудовищными, и между ними отсутствовала какая-то связь, за исключением одного: все убитые были депутатами парламента — правда, в числе еще шестисот таких же депутатов, — и все ходили домой пешком через Вестминстерский мост.