Чтение онлайн

По возвращении из Польши в Москву отношения Возницына с женой еще более накалились, так что дело и до рукоприкладства дошло. Елена Ивановна злобилась на "немалые мучительства" и "нестерпимые побои", учиненные ей благоверным. К тому же, она опасалась остаться без гроша за душой в случае положительного исхода дела об их разводе. Так или иначе, у нее были все резоны избавиться от чуждого и не любящего ее супруга. Вообще, сохранившиеся сведения о Возницыной позволяют судить о ней как о женщине склочной, вздорной, корыстолюбивой и малограмотной. Тем не менее, в извете, поданном ею 4 мая 1737 года в канцелярию Московского Синодального правления, Елена Ивановна внятно и достаточно красноречиво рассказала о всех "преступлениях" муженька. Бойкий канцелярский стиль ее извета явственно обнаруживает, что рукой Возницыной водил некий поднаторевший в кляузах человек. Им мог быть священник отец Никодим, большой дока по этой части, который, надо думать, небескорыстно, подучил ее, что и как писать, да на какие пружины нажимать надобно.

В доносе, между прочим, говорилось, что муж ее, Возницын, креста нательного давно не носит, и вообще, "оставя святую православную греческого исповедания веру, имеет веру жидовскую и никаких господских праздников не почитает. И в страстную седмицу употреблял себе в пищу пресные лепешки и мясо баранье. А оной же муж в молитву имеет по жидовскому закону, оборотясь к стене. Он жидовский шабас содержал и мыслил тем умаслить Бога. Живность по жидовскому закону резал. Опресноки по жидовскому закону пек и ел". И из семейной, передававшейся из рода в род "Псалтыри Доследованной" с изображением Спаса нашего Иисуса Христа и прочих святых злодейски страницы вырвал, а иные гравюры кощунственно подскоблил. Носил с собой какую-то жидовскую молитву и никогда с ней не расставался. Сообщила она и о разрушенной часовне, и о надругательстве над иконами. Но, главное, муж ее "от жидов обрезан, а больше из тех жидов имел он дружбу с жидом Борохом Глебовым". При этом Возницына сообщила, казалось бы, неопровержимое доказательство его еврейства: "до отъезда [в Польшу] повреждения [у него] не видала, а после приезда повреждение на тайном уде усмотрела, да и потому обрезан и явно себя изобличает".

Между тем, иудейство его и без того так или иначе выплывало наружу. Один из его слуг утверждал, что барин заставлял его молиться по-жидовски. А бывший духовник Возницына, московского Благовещенского собора священник Михаил Слонский корил его, что годами не исповедуется и не причащается и что вместо слов раскаяния услышал от сего раба божьего беззастенчивую проповедь жидовства. Александр распространялся о том, что "знает, как Бог нарицается различными именами еврейскими, да еще знает, как похвалы его Бога по-еврейски хвалят и величают, и что значит имя ангел, и что аллилуйя, и что аминь, библия, вседержитель, и как псалтырь прямо сказать знает". Он также дал православному пастырю "жидовскую молитву своеручного ж их писания".

Делу о "совращении отставного капитан-поручика Александра Артемьева сына Возницына в жидовскую веру откупщиком Борохом Лейбовым" был дан ход. Несчастных схватили, одного - в Москве, другого - в Зверовичах, и препроводили в Санкт-Петербург с предписанием содержать в кандалах "под самым крепким арестом". Обращает на себя внимание особое внушение, сделанное Анной Иоанновной караульным: "Дабы [сии преступники] от жидов каким воровским способом или происком выкрадены или через взятку перекуплены не были!" Предостережение странное и вздорное, если учесть, что иудеям жительствовать в России, а тем более в Москве или Петербурге, категорически воспрещалось, а тех, кои случайно осели в Немецкой слободе, можно было по пальцам одной руки пересчитать. Видать, уже тогда русской императрице мерещился тотальный еврейский заговор, от которого спасу нет!

Вместе с Лейбовым и "объевреенным" капитаном в застенках томились трое крепостных Возницына - Сашка и Андрюшка Константиновы да староста Федька Григорьев. А фигурантами по сему делу проходили 20 человек! Всем им надлежало дать самые подробные признательные показания начальнику Канцелярии тайных розыскных дел Кавалеру и Генералу А.И. Ушакову - человеку с землистым лицом, чем-то смахивавшему на великого инквизитора. И уж, конечно, самое пристальное внимание обратила на сие "богопротивное" дело государыня, которая видела в нем вопиющее беззаконие и опасность для Христовой веры. Увы (слаб человек!) - все крепостные Возницына подтвердили то, что барин их и богохульные речи говорил, и иконы не почитал, а Сашка Константинов вспомнил, как в Дубровне сын Лейбова, Меер, ему сказал: "как де твой помещик обрежется, то де будет у нас великое веселье". Тем самым факт обрезания слуга прямо подтвердил.

Борух Лейбов, вопреки очевидным фактам, все отрицал, признав лишь то, что вел с Возницыным разговоры о Боге и сличал с ним тексты Библии и Торы (впрочем, как мы видели, тактику конспиратора он избрал с самого начала их общения). На вопрос, не совращал ли он Возницына в иудейство, Лейбов ответил: "Того не было. В наш Закон его никто не принял бы - у нас строго запрещено в иудейскую веру переманивать. И как господин Возницын мог перейти в нашу веру, не зная всех наших установлений. А их 613. Но кабы и выучил он все установления, все едино - ни в Польше, ни в Литве принять в наш Закон никого не могут, а только в Амстердаме. Так установлено от наших статутов".

Подобным образом поначалу вел себя и Возницын - отвергал все обвинения и не каялся ни в чем, "учинив умышленное запирательство". Однако после того как заплечных дел мастера на дыбу его подняли, спесь капитана поубавилась и признался он и в том, что обрезание "учинил по своевольному желанию", и "о содержании Жидовского закона присягал", и "произносил важные и Церкви Святой богохульные слова". А одно только последнее деяние каноническим грехом считалось и каралось самым суровым образом - 1-я же глава 1-го пункта "Соборного Уложения" 1649 года, которого в первой половине XVIII века никто не отменял, гласила: "Будет кто иноверцы или и Русской человек возложит хулу на Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа или на родившую его Пресвятую Владычицу нашу Богородицу и Приснодеву Марию, или честный крест, или на Святых его угодников, и того богохульника, изобличив, казнити, сжечь".

Дело было передано в Сенат, а затем в Юстиц-Коллегию, где было принято решение "произвести указанные розыски, для того, не покажется ли оный Борух и с ним кого из сообщников в превращении еще и других кого из благочестивой, греческого исповедания веры в жидовский закон". Лейбова (которому, помимо совращения православного, припомнили и старые грехи 1722 года) решили, как и Возницына, подвергнуть пытке в надежде, что и у жестоковыйного иудея тоже тогда язык развяжется. Однако пыл палачей нежданно-негаданно охладила сама православная государыня. Она вдруг распорядилась: хотя Борух Лейбов по силе совершенных им преступлений и подлежит допросу с пристрастием, чинить того не надобно. Ибо, в противном случае, из его "переменных речей" могут произойти нежелательные для интересов государства последствия.

Историки недоумевают по сему поводу и называют это решение Анны Иоанновны "удивительным". Есть версия, что его инициатором и вдохновителем был фаворит императрицы герцог Курляндский Эрнст Иоганн Бирон. Последний якобы находился под влиянием обер-гоффактора Леви Липмана, коего называют "фаворитом фаворита", то есть любимцем Бирона. Известно, что с этим Липманом Лейбова связывали самые тесные отношения, в том числе и предпринимательские. И Бирон будто бы убоялся того, что поднятый на дыбу Борух Лейбов наболтает что-то лишнее об их с Липманом финансовых делах, и потому-то и замолвил о нем словцо монархине. Непонятно, правда, кого мог так опасаться всесильный Бирон, надежно защищенный императрицей на все случаи жизни.

И тем не менее, роль временщика Бирона в спасении Боруха от костоломов Тайной канцелярии представляется нам вполне вероятной. Только Липман, обратившийся к нему за помощью, руководствовался не желанием спрятать концы в воду, а чувством сострадания к попавшему в беду соплеменнику. При этом надо иметь в виду, что заботу по отношению к евреям Липман проявлял и ранее. Достаточно вспомнить, что в 1734 году он выступил ходатаем перед монархиней по делу шкловского иудея Кушнеля Гиршова, у коего был украден сын, Берк. Последовал указ (копия его была вручена Липману) о возвращении сына отцу и о наказании похитителей. Между прочим, о готовности Липмана прийти на помощь в трудную минуту говорили и неевреи, например "Фаберже XVIII века" ювелир И. Позье, швейцарец, находившийся в то время при дворе Анны Иоанновны.

Но все, что мог сделать Леви Липман для своего единоверца, - это освободить его от дыбы и пыток. Судьба же Лейбова была предрешена. 24-я статья 22-й главы того же "Соборного Уложения" гласит: "А будет кого басурман какими-нибудь мерами или насильством или обманом русского человека к своей басурманской вере принудит, и по своей басурманской вере обрежет, а сыщется про то допряма, и того басурмана по сыску казнить, сжечь огнем безо всякого милосердия". При этом выходила явная несообразность, о чем говорит историк: "Признав, что Возницын отпал от православной веры и признал жидовский закон "самовольно", то есть без всякого со стороны Боруха принуждения к тому насилием или обманом, [Юстиц-] Коллегия тем не менее нашла возможным подвергнуть Боруха казни, следовательно, с другой стороны, признала его виновным в насильственном и обманном принуждении Возницына к своей жидовской вере". Но искать логику в действиях оголтелых ортодоксов, одержимых инквизиторской истерией, - занятие зряшное. На самом же деле "вина" Лейбова состояла лишь в том, что он, видя широкую эрудицию и твердое желание Возницына принять еврейство, не отказал иудею-неофиту в его настойчивой просьбе и помог совершить гиюр.