Чтение онлайн

Понятно, что целый день Ирины нигде ни в отеле ни на пляже видно не было — отсыпалась. Григорьев же предался унынью, а унынье, между прочим, считается одним из семи смертных грехов. Хорошо известна довольно жуткая фреска Джотто „Уныние“ в Падуе. А всего церковь обозначает семь смертных грехов, из которых Гордыня считается самым сильным и непобедимым. Оставшиеся пять: Зависть, Обжорство, Похоть, Гнев и Алчность. Григорьев в это время совершал, пожалуй, их все, разве что кроме алчности. „Мегапиздец!“ — как говорит по такому случаю молодежь.

И озноб внутри сохранялся. Трясло Григорьева до самого вечера какими-то периодами то больше, то меньше, как бывает при гриппе, даже в сауне поколачивало. Даже когда лег в турецкой бане, которая называлась „хамам“, на горячую мраморную скамью, и то внутри сохранялся неприятный холодок.

Это было словно первый симптом простудного заболевания или любовной лихорадки. Он испугался этого чувства, поскольку однажды в студенчестве уже пережил схожее любовное безумие. Давно это было. Он тогда полюбил одну девушку, которая любила другого, а Григорьев это понять никак не мог. Они, девушка и ее парень, от Григорьева постоянно скрывались, поскольку девчонка не без причины опасалась возможных эксцессов. Вроде поначалу они с Григорьевым любили друг друга, и вдруг что-то произошло — внезапно отношения изменились. У нее вдруг появились неотложные дела, подготовка к экзаменам. Ну, и скажи, что у тебя другой, однако она ничего не говорила, и ясности не было. Потом она вообще куда-то исчезла, якобы уехала к больной бабушке. Григорьев, уже со сломанными любовью мозгами и в состоянии любовной лихорадки тут же вычислил и бабушку, и ее загородный дом и организовал там засаду: в кустах в саду заброшенного дома создал небольшой замаскированный наблюдательный пункт. Приехал утром пораньше, подождал минут десять, потом не вытерпел и решил заглянуть в окно. И тут же все и прояснилось: через окно он увидел две головы в постели на подушке, но и этому не поверил, а стал ждать, а потом парнишка вышел на крыльцо, баловень любви, зевая и почесываясь, побежал в туалет. Григорьев вошел в дом, они начали с этой самой подругой выяснять отношения. Потом, конечно, не удержался, парню все-таки заехал, уходя, в морду, но не сильно, впрочем, тот сразу и упал. Кричала тогда ему вслед, прикрывшись одеялом до подбородка: „Больше никогда не приходи! Никогда! Ты слышишь, никогда!“ Молодые тогда все были. Время постоянного поиска партнера, новые знакомства — в студенческой среде их всегда много, тусовки, вечеринки. А ведь Григорьеву и до сих пор ее было жаль. Но почему она тогда ушла? Тут была какая-то тайна, которую Григорьев так и не смог разгадать. Значит, тоже не понравился.

Но еще один раз они с ней тогда встретились и даже переспали. Пожалуй, только после близости, когда страсть немного пригасает, а уровень гормонов в крови падает, только и можно принимать трезвые решения. После этого они расстались уже навсегда — без злобы, с хорошей светлой грустью — она даже всплакнула, — и Григорьев больше никогда ее не видел. Потом кто-то рассказал, что она вышла замуж и родила ребенка. А за кого она вышла замуж: за того парня или за какого-нибудь другого — Григорьев уже не интересовался. Как-то однажды проходил мимо ее дома, промелькнула мысль подойти и просто посмотреть на окна, силуэт, что ли увидеть, но он этого делать не стал: снова мог начаться психоз. И потом еще: казалось, уже забыл, но однажды просто увидел в метро знакомый профиль, и ему обожгло все внутренности, защемило сердце, онемели губы.

Но куда же, черт возьми, Ирина исчезает каждый вечер? Все-таки интересно было бы знать. Конечно, если попробовать сопоставить факты. Выезжают несколько раз в год только женской компанией, без детей, куда-то исчезают ночами. Может быть, это и есть традиционный женский секс-туризм?

Вечером, как всегда ровно в девять, Григорьев спустился к бару у бассейна. Ни Олеси, ни Ирины нигде видно не было. Даже Наталья не появилась. Куда-то они все трое делись. Григорьев посидел за столиком один, впрочем, совсем недолго. Подсели незнакомые люди. Люди это были какие-то странные. Они, перебивая друг друга, рассказали ему про свою необыкновенную „счастливую“ сумку. Много лет у них была некая сумка для поездок, и в семье сложилось поверье, если ты ее берешь в дорогу, все будет удачно. Однажды дочь не взяла сумку и заболела в Египте и четыре дня провалялась в номере, притом, что пришлось вызывать врача. Потом уже они не взяли ее и были задержки рейсов и другие приключения, впрочем, хотя и неприятные, но самые что ни на есть обычные в туристическом бизнесе. Теперь они всегда брали эту сумку с собой, пусть даже в сложенном виде — много места она не занимает. Это еще одна известная черта человека, когда ему с чем-то везет, он сохраняет этот ритуал надолго и не решается его нарушать. В этом мире все влияет на все и это связи не всегда отчетливы. На этих связях основаны приметы.

Другой подсевший мужик рассказал про курортные ужасы:

— Пару лет назад отдыхал в Испании, в последний день все достал из сейфа, сложил в сумку и вышел из номера буквально на полчаса. Возвращаюсь: ничего нет — только паспорт и билет. Бегу в рецепцию: там говорят, что-де у нас такого не бывает, а полицию вызывать было уже поздно. Так и летел домой в футболке и шортах.

У Григорьева хороший знакомый Леша Соколов однажды попал в еще более серьезный переплет. Он был самый обычный мелкий бизнесмен, который случайно познакомился с некими серьезными людьми, также случайно ввязался в одну крупную сделку, и эта сделка чудесным образом выгорела. Он сразу получил много денег и поначалу не верил своим глазам: перед ним стояла целая картонная коробка, набитая деньгами. Он мог купить все. Но тут же зазвонил телефон, деньги срочно требовалось куда-то вложить с еще большей выгодой, и затем понеслись бесконечные рестораны, цыгане, сауны, деловые переговоры, красивые девочки, Испания, Италия, Греция, где он был постоянно пьян, и вообще все это время ни секунды не был трезвым, перелеты, во время которых он тоже постоянно пил. В аэропорту он направлялся прямиком в магазин Дьюти-фри, в самолете немедленно вскрывал упаковки, которые по правилам нельзя было вскрывать и пил, пил, пил. Абсент, текила в больших количествах. Сплошной угар. Дорогая машина. От той машины запомнилось только что слегка помятое правое крыло. Только купил, тут же где-то въехал, опять же бухой, а сдать в ремонт руки не доходили. Появлялась „крыша“ — какие-то жуткие рыла. Тут же и невероятной красоты проститутки и все одинаковые, как будто сестры-близнецы из инкубатора: все сплошь высокие голубоглазые блондинки, с одинаково бритыми лобками и ногами от ушей. И почти всегда, иногда даже в постели, в туфлях на необыкновенно высоких каблуках. Потом, наконец, наступил пик всего этого его периода его жизни: яхта у греческого побережья, внезапная стрельба, хаос, хлопок взрыва, глухота, чья-то кровь вместе с мозгами брызнула прямо ему в лицо, затем вдруг оказался за бортом, потом плыл к мерцающим огням побережья и там без сил выполз на камни. Полиция забрала его в участок, вызывали переводчика, потом консула. Постоянный вопрос: „Есть какие-то деньги, паспорт?“ У него не было ни документов, ни денег — только одни плавки. Потеряно было все. Не осталось ничего. Потом, пока вылавливали и опознавали трупы, еще на несколько дней была греческая тюрьма, пока делали паспорт. Затем его отпустили. Вышел из терминала аэропорта Пулково-2 отвратительно трезвый: увидел у кого-то в руке банку пива — аж сглотнул. В кармане было пятьдесят рублей на маршрутку и жетон на метро, которые дала соседка по самолету. Он клятвенно обещал ей отдать и жетон и полташку, даже записал телефон, но, конечно же, не позвонил и не отдал — попросту забыл.

Расслабляться за границей нельзя в любом случев. Прохоров Александр Михайлович уж на что он был ушлый и тертый мужик, но и на него нашлась проруха. Прошлый год был в Италии, на входе в магазин его слегка притиснули и вытащили бумажник со всеми деньгами и кредитками. Осталось только пара евро в кармане. Он тут же кинулся звонить в Москву, чтобы заблокировать карту, но буквально уже через пятнадцать минут ему на мобильник поступило сообщение, что по его карте уже купили товаров аж на 1700 евро. А ведь только чуть расслабился, вдохнул воздух Италии. Предупреждали же знакомые, что во Флоренции и в Риме цыгане подходят, предлагают какую-то газету, а под газетой подсовывают руку и ловко воруют из сумок и карманов. Отработанная годами и до мелочей воровская методика. Сродни фокусу. Держи карман! Даже он не заметил, как они это сделали. Историй про всякие приключения во время поездок было туча — у каждого что-то свое.

Так за ужастиками мирно сидели, выпивали, беседовали. За столиком позади компания мужчин и женщин с азартом играли в карты. Вдруг кто-то из них громко и радостно крикнул, видимо, со шлепком выкинув козырей:

— Вот тебе, Гриня, и пиздец!

Григорьев невольно вздрогнул. В юности во время службы на флоте у него была кличка „Гриня“. И тут впервые за много лет кличка эта внезапно прозвучала и обожгла Григорьеву внутренности. Последний раз его так называл Фома пять лет назад. Фома был тоже бывший сослуживец.

Десять-пятнадцать сантиметров разницы в росте довольно существенно влияют на восприятие человека. Фома имел рост сто семьдесят, а Григорьев — сто восемьдесят два и казался гораздо выше. Фому он тоже как-то случайно встретил на улице, тот взял номер телефона Григорьева и с тех пор регулярно звонил. Тогда же и пригласил на свой сороковой день рождения, который как бы не принято отмечать. Но они отметили и довольно оригинально на спортивной базе в Лосево. Там был целый лагерь коттеджей для туристов, и лагерь этот был собственностью то ли самого Фомы, то ли его близкого друга. Помнится, Фоме подарили дорогое охотничье ружье, японский самурайский меч-китану, причем самый настоящий, из хорошей стали — специально продемонстрировали его остроту, что-то рубили. И еще была куча подобных мужских подарков. Хорошие были подарки и все как бы на тему отдыха, словно к предстоящей отставке: особый спиннинг с катушкой, в которой сколько-то много подшипников, виндсерф. Впрочем, часто и без этого намека дарят такие вещи. Просто тогда сложилось такое ощущение. Один гость приехал на джипе, с виду явный банкир, но видно из прежних сослуживцев, подарил очень дорогие часы.

На базе были водные мотоциклы. Пока еще были трезвые, устроили гонки. Потом возник какой-то парень из обслуги и ненавязчиво без шума убрал мотоциклы в сарай — от греха. У Фомы были небольшой личный пистолет, кажется „браунинг“. Постреляли по пивным банкам. Победил, естественно, сам Фома. Невысокий, подтянутый, очень подвижный — он чем-то напоминал певца Газманова. Григорьев даже забоялся, что под конец они все вместе вдруг запоют под караоке песню „Офицеры“ и начнут обливаться пьяными слезами, но, слава Богу, этого не произошло. Естественно, был фейерверк и все прочее.

Григорьев офицером не был, ни к каким к спецслужбам никак не относился, поэтому чувствовал себя не вполне в своей тарелке, особенно когда в подпитии начались воспоминания о неких событиях и сражениях, о которых он ничего не знал и даже никогда не слышал.

Пить ребята были горазды, хотя в стельку никто и не напился. Был там и свой мастер по шашлыкам, чего-то там долго колдовал над ними и приготовил действительно здорово. Это была вечеринка для друзей без жен, типа мальчишника. Каких-то молодых девчонок, впрочем, тоже притащили — из тех, которые без комплексов. А как же без них? Это как приправа к пище. Без них все покажется пресным, грубым, сразу будет звучать мат. Потом, конечно, была баня, купание в озере голышом и все такое.

Фома кое-что поворошил из старых дел. Вдруг напомнил, что Григорьев тогда считался таким, что лучше его не трогать. Фома так поначалу Григорьева и представил:

— Знакомьтесь, это Андрюша Григорьев, или попросту Гриня! Мой старый товарищ по Парусному! „Ты помнишь, как все начиналось?“ — даже напел он. — А начиналось все тогда очень жестко. Есть что вспомнить. А лучше и не вспоминать.

Обнял Григорьева за плечи, сказал своим ребятам:

— Помните, я рассказывал о поединках? Так вот, еще одна любопытная деталь: Гриня в поединках никогда не проигрывал. А бились тогда постоянно. Сейчас это трудно объяснить или просто даже понять здравым умом. Просто избить матроса было нельзя, а в поединках — пожалуйста, деритесь сколько угодно. Как-то его вызвал на поединок один старослужащий мудак из мудаков по кличке Хобот. С самой простой целью — набить рожу строптивому. Гриня отказаться не мог, поскольку вообще отказаться от поединка было нельзя, но у Хобота ничего не получилось набить ему рожу. Гриня каким-то неведомым образом того мудилу свалил. Это был великий момент! Я никогда не видел такого ликования в народе. Все оторопели. Старики начали орать, что Грине просто повезло. Но это было не так. Тот нападал так, что страшно было смотреть. Гриня героически держался, хотя ему и здорово попадало, а потом выцелил болевую точку, ударил туда и срубил Хобота с одного удара. Тот упал, хотел подняться и не мог. Таращился по сторонам и ничего не мог понять. Видно было, что ничего не соображает. Нокаут. Я это лично видел. Старики стали говорить, что Хобот сам споткнулся и наткнулся на кулак, но больше никто из них с Гриней после этого не бился. Его с тех пор обходили, помнится кто-то еще из дедов с ним повздорил, но драться так и не стал, поорал-поорал да и ушел, а парень был крепкий. Я думаю, не хотел рисковать репутацией…