Чтение онлайн

Так вот, поразмыслив некоторое время, я пришла к выводу, что есть три реальные возможности его убить: включить телевизор, пригласить к себе экс-возлюбленного — просто так, поглядеть, что от него осталось, или заказать обед в номер. Второй вариант я отбросила почти сразу, первый реализовала через секунду, а для осуществления третьего прихватила телефонный аппарат и, плюхнувшись прямо в пальто и туфлях на восемнадцатиместное ложе Клеопатры, набрала номер службы сервиса.

— Хэлло? — такой голос мог принадлежать только женщине, только блондинке и только шлюхе, ибо никакие соображения администрации отеля «Холидей Инн» о необходимости всемерного повышения качества обслуживания клиентов ни в коей мере не оправдывали этого соблазнительного звучания. В интонациях блондинки было столько страстного желания отдаться сию же секунду прямо по телефону, посредством микрофона и мембраны, что я впервые пожалела, что я не мужчина.

— Можно заказать обед в номер? — спросила я по-французски.

— Конечно, мадам! — к моему огорчению, едва эта поганка поняла, что имеет дело с женщиной, призывно-эротические интонации трансформировались в агрессивно-сексуальные. Снова пожалев (на сей раз уже основательнее), что я не мужчина, я решила перевести разговор в более деловое русло и быстренько заказала овощной салат, апельсиновый сок, курицу с зеленым горошком, «эспрессо» и миндальный кекс.

— Что мадам будет пить? — если бы я не знала французского и, как подавляющее большинство моих несчастных соотечественников, ориентировалась только на интонации, то вполне могла бы подумать, что представительница службы сервиса интересовалась, в каком белье ей упасть на мою постель — в красном или розовом.

— Итак, мадам?..

На мгновенье я задумалась, прикидывая, действительно ли хочу выпить чего-нибудь крепкого. Внутренний голос тут же послал меня подальше, и я продублировала эту резолюцию телефонной маньячке.

— Поняла, мадам… — голос блондинки несколько потускнел. — Через десять минут ваш заказ будет в номере.

За эти десять минут, ощутив наконец долгожданный прилив бодрости, я успела снять пальто, заскочить в ванную, умыться, освежить грим на лице, переодеться и даже посмотреть короткий рекламный ролик: волосатый, как швабра, футболист, бешено вращая кадыком, лакает из огромной бутылки с минеральной водой, а трое подростков, по одежде явно голландцы, а по жадному выражению глаз — курсанты мытищинского ПТУ, с восторгом наблюдают за интимным процессом ее поглощения.

В дверь коротко стукнули.

— Кто? — крикнула я, не отрываясь от телевизора, где футболист уступил место диснеевскому мышонку, готовившему очередную атаку на кота.

— Ваш обед, мадам!

Я прошлепала к двери, открыла ее и чуть не ослепла от вида кипенно-белого, огромного — размером с каталку, на которых в советских больницах перевозят тела из реанимации в морг — столика на колесиках. И еще он напомнил мне столик мага-иллюзиониста: столько на нем было всевозможных серебряных сосудов, судков, тарелок и блестящих приборов.

Как зачарованная, я наблюдала за перемещением буржуазной скатерти-самобранки, распространявшей по всему маршруту следования аппетитные запахи. Официант, закативший ее в мой номер, — очень рослый, широкоплечий мужчина в белой куртке — аккуратно установил каталку у круглого стола и начал переставлять судки и тарелки на довольно-таки неуклюже расстеленную им скатерть. Спина официанта была напряжена, словно он не тарелки переставлял, а блины от штанги ворочал.

— Может, вам помочь? — тихо спросила я, чувствуя, что уже где-то видела эти руки. — Мне бы хотелось пообедать за столом, а не на полу…

— Не стоит, мэм, — не оборачиваясь сказал официант, — я уже почти закончил…

Внезапно я почувствовала, как у меня стали подкашиваться ноги. Не фигурально, а в прямом смысле, до совершенно неприличной кривоногости. Чтобы не закричать, я зажала рот ладонью и с ужасом, словно клинический идиот, озаренный внезапным проблеском давно утраченного сознания, смотрела, как Юджин выпрямляется во весь свой баскетбольный рост и склоняется передо мной в позе неумелого, но предельно услужливого кельнера, с перекинутой через руку крахмальной салфеткой:

— Ваш обед, мэм…

30 декабря 1977 года

…Я было открыла рот, но тут же захлопнула его. Клокотавшие внутри меня чувства уже готовы были вырваться наружу, однако Юджин предостерегающе поднес палец к губам и выразительно возвел очи горе, на лепной потолок, откуда хрустальными сталактитами, прямо на неумело сервированный стол, стекала люстра в стиле «мобиле».

Этот жест буквально пригвоздил меня к месту.

Я и без зеркала прекрасно видела, как по-дурацки поползли вверх мои брови от абсолютной несуразности происходящего. Все настолько напоминало дешевый, склеенный второпях где-нибудь на Свердловской киностудии фильм с американскими шпионами, конспиративными явками, несчастными жертвами враждебной западной пропаганды, бьющимися в истерике от безнадежности совершенной ошибки, и, разумеется, с микрофонами, вмонтированными хитрыми агентами ЦРУ в люстру, в ножки стульев и в сливной бачок, — что я даже поморщилась. А Юджин тем временем продолжал проделывать сомнительные с точки зрения нормального человека вещи: демонстративно, словно барабанщик в большом джаз-оркестре, шваркнул крышкой от судка по кастрюльке с соусом, хитро подмигнул мне, гаркнул: «Приятного аппетита, мэм!», после чего шумно, как солдат на плацу, потопал к выходу, гремя по пути каталкой-самобранкой, открыл дверь в коридор, выглянул наружу, затем громко хлопнул ею, оставил каталку у входа, снял туфли и в одних носках неслышно прокрался в ванную, сделав мне знак следовать за ним.

Загипнотизированная этой пантомимой (как если бы психбольного на несколько секунд освободили от смирительной рубашки), я тоже сняла туфли, на цыпочках пересекла холл и попала в отделанную алыми плитками ванную комнату размером с кабинет моего редактора, только без письменного стола и стола для заседаний, которые здесь с гораздо большим эффектом, а главное — смыслом, были заменены желтой, как воск, сидячей ванной, такого же цвета унитазом и биде, умывальным столом и кабинкой для душа, до того похожей на телефонную будку, что я ни к селу ни к городу вспомнила о родных советских «двушках». Мои несчастные ноги — видимо, от непрекращающегося перенапряга — дрожали, внутри все пульсировало, больше всего хотелось сесть прямо на мраморный пол, приложить лоб к чему-нибудь холодному, закрыть глаза и одновременно глазеть на Юджина, который пустил воду в сидячую ванну, наполнив этот мавзолей гигиены шумом Ниагарского водопада, а затем подошел к кабинке душа, втиснулся внутрь и, повернувшись, поманил меня пальцем.

Полностью отдавая себе отчет, что приняла бы это приглашение, даже если бы в кабину должны были пустить газ «Циклон-Б», я вошла в стеклянно-кафельный закуток и сразу — как под обжигающий душ — попала в объятия Юджина.

— Говорить можно? — шепотом спросила я.

— Можно, но коротко, — таким же шепотом ответил он.

— В телеграфном стиле?

— Да.

— Как Ленин в Смольном?

— Как Хемингуэй в Париже.

— Я сейчас не могу телеграфным… — уткнувшись в какую-то ложбинку между его грудью и сгибом руки, я чувствовала такое блаженство, раскованность и счастье, что, несмотря на титанические внутренние усилия, стала тихонько плакать. Даже не плакать, а чисто по-бабьи подвывать.

— Перестань, Вэл… — я ощущала его губы где-то у мочки уха. — Ты измажешь мне куртку тушью. А ее сдавать.

— Ничего, я простирну. За минуту.

— В буржуазных отелях не устраивают постирушки.

— Коммунистам можно. У нас постоянные проблемы с горячей водой.

— Как ты, Вэл?

— А ты?

— Есть такой детский стишок. Сейчас попробую перевести на русский… «Как живете, штат Айова? Ничего, хемингуево!»

— Значит, тебе тоже хемингуево?