Чтение онлайн

Во время недолгой отсидки бизнес Бонека, как бывало в других бригадах, не распался. Четко и слаженно работала криминальная машина. Подставные директора не подвели.

Слышал я, что сегодня, помимо легального бизнеса, Бонек практикует скупку драгоценных камней, которые раньше переплавлял за границу. Свой золотовалютный резерв он предпочитает держать за пределами Отечества – якобы в Израиле и США. Глядишь куда занесла нелегкая этого персонажа. Хотя какая “нелегкая” может быть в таком месте у человека с деньгами и положением? И, все-таки, неужели с самим Японцем здесь встречается? Интересно. Очень интересно. Больше не с кем. Японец, знаю, бывает здесь инкогнито. Приезжает иногда к другу. Потом вместе едут на машине в Лас-Вегас.

Пойду я. Может вечером в “Национале” и встретимся. Думаю, что встретимся.

Вечер в любом Даунтауне красив. Вечером огни, море огней и море развлечений. Могли бы и мои друзья развлекаться вместе со-мною. Опять? Завтра иду к врачу. Пусть избавляет меня от этого меланхолическо-ностальгического кошмара.

Психолог прописал увеличить нагрузки, бассейн, велосипед и, возможно, пойти работать.

Глава Третья.

Сегодня у меня прогулка на байке. Велосипедная дорожка петляет среди чудесного, практически сказочного парка и совершенно безлюдного, больше похожего на запущенный и, одновременно, очень ухоженный лес. Да и название у него соответсвующее: Cherry Creek – Вишнёвый ручей, еще со-времен индейцев.

Справа от дорожки, в глубокой низине, негромко журчит прозрачный ручей. Вода в нем студеная даже летом. По берегам он зарос изумрудной травой-муравой с какими-то диковинными фиолетово-вишневыми пятнами цветов. Может большие анютины глазки? И много-много розовых, видимо, колючих кустов. Ручей смело пробивает себе дорогу среди очень больших замшевелых зелено-розовых гранитных валунов. И это благоуханье трав, и этот хрустальный водный поток, и эти тысячилетние огромные камни, все это завораживает и нешуточно тревожит воображение.

А велодорожку отделяет от спуска к ручью целая стена, состоящая из коричневых корней, черных кустов, пыльных огромных лопухов с желтыми цветами на макушке и еще множества разнообразных растений. Между всем этим великолепием крутятся и трусливые зайцы с обрубленными хвостами, и шустрые полосатые бурундуки, и наглые агрессивные серые белки с тупыми мордами. Кое-где мелькнет и лиса, роскошным рыжим хвостом подметая свои следы. Только койотов еще не хватало. А вот внизу у ручья показалась пара красавцев оленей, смело направляющихся на водопой. Вот они застыли на месте, обратив на меня своё внимание и трубно замычали, видимо, отпугивая не прошеного гостя. Откуда олени здесь и где это я?

Переезжаю через старенький скрипучий деревянный мостик на другую сторону ручья и въезжаю уже в сосновый, вперемешку с дубовым, лес, резко идущий кверху. Вот и нагрузки начинаются. Смолистый дух сосны такой, что начинает кружиться голова.

На какое-то мгновение деревья расступились, и в голубом небе я увидел красавца коршуна, безмолвно парящего над лесом. Засмотрелся я на красивую птицу, дорожка резко вильнула влево и я, со-всей дури, понесся вниз. Даже не успел затормозить, как переднее колесо ударилось об черный пень и я, вместе с байком, покатился уже прямо к ручью.

Открываю глаза. Руки и ноги ободраны, из носа идет кровь, бровь разбита. Но это что? Прямо перед носом у меня чьи-то ноги, обутые в соломенные сандалии. Поднимаю глаза и вижу наклонившегося ко-мне маленького, небритого, седого, очень старого китайца, одетого в какие-то яркие лоскуты. Мало того, на голове у него круглая остроконечная соломенная шляпа.

– Ну, как падение? – вежливо интерисуется этот очень странный человек.

– Спасибо. Могло быть и лучше, – отвечаю я.

– Это я подстроил, – хвастается старичок.

– О друзьях часто вспоминаешь? Хотел бы вернуть их всех?

– Конечно, – ошарашенно отвечаю я. Тут старикан наклонился ко-мне еще больше и я явственно почувствовал запах Bogart.

– Так, докатался, – только и успел подумать я.

Между тем старик продолжал:

– Я слышал, ты в Powerball играешь?

– Конечно, играю, если джек-пот на сегодня составляет четыреста восемьдесят пять миллионов долларов. Кто ж играть не будет?

– Ну, так вот. В наших кругах решили присудить, на этот раз, выигрыш тебе, – выпалил старик.

Я молчу, что тут скажешь.

– Вообщем, так,– продолжает уже очень симпатичный мне пожилой мужчина китайской национальности, – ты отказываешься от выигрыша. Моим он сейчас нужнее. А я возвращаю тебе всех твоих друзей. Идёт?

– Идёт.

– Ну и лады. Давай подписывай. – И старик достал из-под шляпы мою же лотерею с моими же номерами.

– У меня и пера-то нет, – только и нашелся, что я сказать.

– Да не волнуйся ты. С ними вы гораздо больше заработаете. Ксеркс! Ко мне, – неожиданно громко прокричал старик. Красавец-коршун стремглав стал спускаться и опустился таки прямиком на мой поломаный байк. Старик, неторопясь, выдернул перо из хвоста огромной птицы, обмакнул его в грязевую лужицу и подал мне.

– Давай, быстрее подписывай. Мне еще на рок-концерт бежать. Да, и не вздумай кому-либо открыться до конца века. Погубишь и их и себя. ЧК не дремлет, – засмеялся старик совсем молодым смехом и подмигнул мне левым глазом.

– А в следующем? – промямлил я.

– В следующем будешь с другим дело иметь, – сказал уже серьезно старик. – Я только в этом решаю вопросы.

– С друзьями я когда увижусь? – каким-то уж неестественно высоким голосом воскликнул я.

– Вот сейчас и увидишся, – произнес китаец, скрываясь за огромным розовым гранитным валуном. Самое интересное, что этот персонаж разговаривал со-мною на американском, а я, зная его so-so, все прекрасно понимал и отвечал китайцу на русском и он меня понимал, тоже.

Я закрыл глаза и тут же их открыл.

Глава Четвёртая.

Раньше прямо сюда доходил громадный сосновый и дубовый бор, тянущийся вдоль небольшой, но очень красивой речушки Желань, впадающей, далеко отсюда, в полноводный Ирпень. Но уже в пятнадцатом столетии небольшие поляны, среди векового леса, стали обустраиваться хуторами, на которых монахи пяти близлежащих монастырей выращивали всевозможные продукты для борща необходимые. Тогда же эти земли и были переданы в вечное владение церковной братии, а сами хутора стали называться Борщаговками и каждая по названию своего монастыря.

Теперь уже с хутора Отрадного сплошной стеной надвигался изумительный яблоневый сад. Весной он весь белый, белый. Тот сад, в недрах которого зарождается полноводная красавица-река Лыбедь со-своей широкой болотистой поймой и заливными лугами, всегда служившая естественной преградой для диких крымчаков и всяких польских банд, как снег на голову, день ото дня, обрушивающихся на жителей Киева, которые осмеливались появиться на своих сенокосах в пойме реки. Судоходная, полная рыбы с семи мельницами по своему плавному течению Лыбедь, по воле пришлых в Киев каких-то людей, превратилась в зловонную лужу, заключённою в вонючий бетонный коллектор, время от времени вырывающийся из подземелья на киевские просторы. Какой только мерзости в ней не плавает.