Киевская Русь и русские княжества XII -XIII вв.
Шрифт:
«Одежда их — рубаха и высокие сапоги. Обувь их подобна длинным табаристанским сапогам, которые носят женщины» (Гардизи). «Они носят высокие сапоги и рубахи до лодыжек» [до колен?] (Аноним).
Вооружение славян описано так: оно состоит из луков, стрел, копий, метательных копий, щитов. К этому следует добавить находимые в курганах топоры. «У «царя славян» есть «прекрасные, прочные и драгоченные кольчуги».
Семейный быт. На ежегодные поминки, о которых пишет Гардизи, по толкованию А. П. Новосельцева, собирается «большая родственная семья» [386] . По буквальному значению соответственных слов речь должна идти о «людях, живущих в одном доме», но исследователь прав, приводя более обобщенную форму, так как археология не знает для этого времени больших домов («огнищ») у вятичей. Единственное расширительное понятие — жители всего поселка, всего городища. Летопись Нестора сохранила интересное описание нравов «мудрых полян» и противопоставленных им лесных жителей — радимичей, вятичей и северян.
386
Новосельцев А. П. Древнерусское государство…, с. 395.
Рассказ о древнем быте славян построен Нестором по принципу антитезы. Поэтому то, что указано как достоинство полян, следует понимать и как утверждение отсутствия этих качеств у вятичей и их лесных соседей.
Брачные обычаи у вятичей отсутствовали; существовали пережитки матрилокального брака — будущий зять приходил в дом невесты на брачную ночь. Летописец намекает на предосудительные нравы внутри семьи — жены сыновей не имеют «стыденья» к отцу и братьям своего мужа (к свекру и деверям), а мужская часть семьи не имеет стыденья к снохам, к сестрам и даже к матерям, что может быть понято как пережитки эндогамии.
Эти черты первобытности отразились и в той киевской былине, которая повествует о борьбе Киева с лесными вятичами — былине об Илье Муромце и Соловье-Разбойнике. Живет Соловей со своим гнездом в тереме или подворье, обнесенном тыном; на тыне — человечьи черепа. Соловей- Разбойник вокруг своего двора «захватывает вор-собака на семи верстах» и в то же время никому не позволяет ездить через его леса: «ни конному, ни пешему пропуску нет». Это — представитель уходящего родового строя с его ограниченностью и замкнутостью. Место, где засел Соловей, — земля Вятичей, Брынские леса, где он сидит на «тридевяти дубах», залегая дорогу прямоезжую. Соловей — глава целого клана; с ним вместе живут и его многочисленные сыновья, дочери и зятья, действующие «рогатинами звериными». Все младшие члены Соловьиного рода — на одно лицо, что объясняется эндогамией. Сам Соловей толкует это так:
«Я сына-то вырощу — за него дочь отдам, Дочь-то вырощу — отдам за сына, Чтобы Соловейкин род не переводился» [387]Когда Илья Муромец узнал об этих первобытных обычаях, то они «за досаду ему показалися», и он вырубил все племя Соловьиное.
Большой интерес представляет ставшее хрестоматийным летописное описание славянских обычаев:
«А радимичи и вятичи и север один, обычай имеяху: живяху в лесе, якоже вьсякый зверь, ядуще вьсе нечисто. И срамословие в них пред отьци и пред снъхами. И браци не бываху в них, но игрища межю селы. И съхожахуся на игрища, на плясания и на вься бесовьскыя песни и ту умыкаху жены собе, с нею же кто съвещавъся. Имеяху же по дъве и по три жены» [388] .
387
Миллер Орест. Илья Муромец и богатырство киевское. СПб., 1869, с. 263, 264.
388
Шахматов А. А. «Повесть временных лет», с. 13.
Указание на то, что игрища, на которых юноши «совещаются» со своей избранницей, происходили не внутри одного села, а «межю селы», говорит о преодолении древней традиции эндогамии и о победе экзогамных порядков.
На миниатюре Радзивилловской летописи, иллюстрирующей эти слова летописца, изображены две группы людей и музыканты (двое играющих на свирелях и тамбур-мажор). В центре — фигура девушки с распущенными волосами, в широком платье с длинными спущенными рукавами намного ниже запястий. Это — типичный танец русалий, широко отраженный как в русском прикладном искусстве XII–XIII вв., так и в фольклоре [389] . Русалии — ритуальные пляски, связанные с молениями о дожде (русалки — божества орошения нив), были одним из главных обрядов языческих славян; церковь долго не могла истребить этот древний земледельческий обряд. Во время священного танца девушка изображала русалку-птицу, и длинные рукава ее одежды символизировали и крылья доброжелательного божества и льющуюся на землю воду.
389
Рыбаков Б. А. Русалии и бог Симаргл-Переплут. — Советская археология, 1967, № 2, с. 91—116.
Русская сказка о царевне-лягушке, сложившаяся, возможно, в вятической (или кривичской) земле по соседству с финно-угорским населением, дает нам красочный образ женщины, танцующей ритуальный танец с распущенными рукавами: каждый взмах рукавом рождал озера, птиц и деревья. Миниатюра с подписью «Игрища» вполне достоверно изображает древние обычаи вятичей. Внутри семьи существовал жесткий патриархат: жену, которая «предается прелюбодеянию, муж убивал, не принимая извинений». Многоженство, отмеченное и Путешественником и Нестором, свидетельствует о социальной дифференциации, о различии достатка у разных вятичей.
Погребальные обычаи вятичей (как и радимичей и северян) подробно и добросовестно описаны Нестором:
«И аще къто умьряше — творяху тризну над нимь и по семь сътворяху краду велику и възложаху на краду мьртвьца и съжьжаху. И по семь, събравъше кости, въложаху в судину малу и поставляху на стълпе на путьх, еже творять Вятичи и ныне» [390] .
Данный отрывок требует перевода некоторых архаичных слов, ставших непонятными русским людям уже в XIII в. [391] .
390
Шахматов А. А. «Повесть временных лет», с. 13.
391
Рыбаков Б. А. Нестор о славянских обычаях. — МИА, 176. Древние славяне и их соседи. М., 1970, с. 40–44.
«Тризна» — не погребальный пир, а воинские игры, конные состязания в честь умершего. «Крада» — большой погребальный костер округлый в плане. «Столп» — небольшой погребальный домик, сруб, «домовина» Подобные домовины дожили в России до начала XX в.
Археология полностью подтверждает наличие деревянных срубов-домовин у вятичей IX–X вв., в которые помещали «судины малые», погребальные горшки со сгоревшими останками. Отличие лишь в одном: Нестор пишет о погребении в столпе-домовине, не упоминая о насыпке сверху кургана. Деревянные домики мертвых не могли долго сохраняться на поверхности земли и поэтому до археологов не дошли. Нестор был прав, говоря, что так делали вятичи «и ныне», в его время, — на основной территории вятичей курганы без трупосожжения появляются именно в конце XI — начале XII в. Только на самом юго-востоке земли Вятичей, близ Воронежа, обычай насыпки курганов возник раньше, еще в эпоху языческих трупосожжений. Внутри курганов IX–X вв. находились засыпанные землей «столпы» с урнами и сожженным прахом. Часто бывает так, что появление обычая насыпки курганов связано с внешней угрозой со стороны чужаков, иноплеменников. Юго-восточные вятические курганы боршевского типа были ближе всех к враждебному пограничью.
Интереснейшие дополнения о вятическом погребальном обряде сообщает нам Путешественник. Его сведения так же ценны и так же добросовестны, как общеизвестный рассказ Ибн-Фадлана о похоронах руса в 922 г. на Волге.
«Когда умирает у них кто-либо, труп его сжигают. Женщины же, когда случится у них покойник, царапают себе ножом руки и лица. При сожжении покойника они предаются шумному веселью, выражая радость по поводу милости, оказанной ему богом» (Ибн-Русте).
«И на струнных инструментах они играют при сжигании мертвого» (Гардизи).
В полном согласии с Ибн-Фадланом, писавшем о желании жен умершего последовать за ним, Ибн-Русте, писавший до того, как Ибн-Фадлан отправился в свое путешествие, говорит о захоронении женщины:
«И если у покойника было три жены и одна из них утверждает, что она особенно любила его, то она приносит к его трупу два столба; их вбивают стоймя в землю, потом кладут третий столб поперек, привязывают посреди этой перекладины веревку. Она становится на скамейку и конец завязывает вокруг своей шеи. После того, как она так сделает, скамью убирают из-под нее, и она остается повисшей, пока не задохнется и не умрет, после чего ее бросают в огонь, где она и сгорает».
Ворота-виселица у «крады великой» есть и у Ибн-Фадлана; через эти ворота обреченная женщина заглядывает в потусторонний мир и будто бы видит там своих умерших родичей. Смерть достигается в обоих случаях одинаково посредством удавления, но у вятичей обреченная вешается сама, а при похоронах руса, умершего в пути, ее душила колдунья — «ангел смерти». В больших курганах с домовинами внутри археологами обнаружены ограды в виде тына из вертикально врытых столбов. В ограде могли быть те ворота, через которые участники погребального обряда заглядывали в царство мертвых.