Чтение онлайн

Папаня был пьяницей, часто избивал мать, пинал ее ногами, и она каждый раз плакала. И все же они много лет прожили вместе, значит, между ними была та непонятная любовь, объяснить которую могли бы только они оба. Я много думал об этом, и меня всегда охватывало странное чувство.

После таких сцен мамаша всегда плакала, а бабушка извинялась.

«Прости меня за этого дурака. Мой сынок такой идиот. Может, мне его прикончить?!» — вот такие странные у нее были утешения.

Но при этом мамаша ни разу не пыталась уйти из дома. Хотя нет, один раз она убежала к десятнику красильщиков. Папаня ее избил, и она в слезах выскочила из дома. Спустя какое-то время пришел десятник и начал его нещадно ругать: «Кику, что ты творишь?!»

Десятник в те времена был человеком авторитетным. Он часто мирил людей, многим помогал решать их проблемы. Он даже мог приструнить якудза. После того случая папаша немного присмирел.

Такэси, что ты замолчал? Наверное, вспомнил отца-покойника? Он на самом деле был никудышным человеком…

Голос мамаши вернул меня к действительности. Я не собирался провести столько времени в больнице. Январские дни коротки, и за окном уже наступили сумерки. Мамаша, видимо, почувствовала, что я собрался уезжать, и решила, что мне нужно познакомиться со всеми медсестрами. Тут же отправила сиделку, чтобы она привела весь медперсонал.

Мамаша называла каждую по имени, а я слегка кланялся. Эта церемония привела меня в некоторое замешательство. Я с детства не любил такие дурацкие ситуации.

Потом мамаша захотела, чтобы я встретился с лечащим врачом, и я пошел в смотровой кабинет. К счастью, больных там в это время не было, и доктор рассказал мне о ходе ее болезни. По его словам, мамаша совсем не так тяжело больна, как ей кажется. И вообще, для ее возраста у нее прекрасно работает голова.

— Еще бы, если у нее язык так здорово работает, то с головой уж точно все в порядке! — пробормотал я себе под нос.

Врач еще сказал, что кости у мамаши стали очень хрупкими. Лечение, конечно, проводится в полном объеме, но возраст есть возраст, и с этим ничего не поделаешь.

Стоило мне сказать: «Я поехал», как мать схватила меня за руку и прошептала: «Такэ-тян!» — а глаза уже на мокром месте. Но когда я добавил, что обязательно приеду еще, думая этими словами подсластить пилюлю, она вдруг снова стала «железной леди» и заявила, что «вовсе не стоит себя утруждать». Достаточно, мол, появиться один раз, последний.

Да еще добавила:

— Когда ты приедешь в следующий раз, я уже буду называться по-друго-му. У меня будет уже посмертное имя. Похороны пусть будут в Нагано, а ты можешь приехать, только чтобы зажечь ароматические палочки.

В каждом слове чувствовался ее обычный сильный характер.

Когда мы вместе с сестрой медленно шли под горку, спускаясь к станции, она мне сказала про мамашу:

— Знаешь, это она так перед тобой храбрится, а на самом деле была рада до слез. Вчера вообще был какой-то ужас. Так разволновалась, что не могла заснуть.

Я кивнул в ответ. И сестра продолжила:

— Просто, когда она тебя видит, то всегда становится суровой. А на самом деле она была очень-очень рада.

Мне повезло: когда мы пришли на станцию, как раз подходил поезд.

— Как-нибудь еще приеду. Мамаше передавай привет, — я помахал сестре на прощание.

Купил в киоске пива и быстренько запрыгнул в вагон, который стоял на путях прямо передо мной. На этот раз пассажиров почти не было.

Проехали тоннель, проехали станцию с «камамэси», вдалеке показались огни города Такасаки. И тут я вспомнил: «Постой-ка! А что же в том свертке, который мне отдала сестра по дороге в больницу. Что это за прощальный подарок?»

Врач в больнице говорил, что у нее с головой все в порядке, но я, размышляя о том, какой же подарок на память может содержаться в маленькой грязноватой сумочке, решил: может, мамаша все же потеряла ясность ума? И раздумывая, не может ли там быть набедренная повязка «фундоси», которую носил Кикудзиро, вытащил наружу содержимое.

Бог ты мой! Я просто онемел от изумления. Это была сберкнижка на мое имя. Я начал переворачивать страницы, и перед глазами замелькали цифры, которые показались мне смутно знакомыми.

… апреля 1976 года — 300 ООО… июля 1976 года — 200 ООО Все деньги, что я ей отдавал, не тратя ни одной иены, она откладывала на мой счет! Триста тысяч, двести тысяч… Последняя дата — всего месяц назад. Сбоку от даты стоял штамп отделения банка на почте в Каруидзаве. На моем счету было почти десять миллионов.

Огни за стеклом поезда начали двоиться у меня в глазах. Девять шансов из десяти — я должен был выиграть наше сражение с мамашей… но последний ее поступок все окончательно перевернул.

Я вспомнил, что говорили мне братья:

— Мамаша все время беспокоится о тебе, Такэси. Она часто говорит, что никогда не знаешь, когда слава покинет артиста. И вспоминает, как трудно было жить, когда у мужа не стало работы. Если бы не было скопленных денег, то вообще, мол, хоть по миру иди. А Такэси-то, дурак, все деньги, что зарабатывает, тут же и тратит.

Мамаша волновалась, потому что ей казалось, будто моя популярность может не сегодня-завтра исчезнуть, развеяться как дым…

Я окончательно растерялся и вытащил новехонькую записную книжку. Почему-то мне вдруг захотелось написать стих хайку, чего я раньше никогда не делал. Ну-ка, первая строчка….

И далее в такой момент мне в голову не пришло ничего, кроме плохонькой дешевой шутки! Да улс, мамаша права, наверное я все-таки никудышный парень…

Ох-хо-хо, значит, во мне течет только кровь Кикудзиро! Эта мысль была радостной и неприятной одновременно, я даже не знал, как ее выразить словами. Я засуетился и открыл новую банку пива.

.

Впервые лицо своего папаши Кикудзиро я увидел, когда перешел во второй класс начальной школы. Наверное, мне никто не поверит, но я не помню, чтобы до этого дня услышал от него хотя бы одно слово. Более того, я даже не знал, как он выглядит.

Его появление оставило неизгладимый след в моей памяти. Вечером он явился с работы, а может, с гулянки и заорал: