Чтение онлайн

— А возможно, я и сам поведу всех вас в болгарские земли.

Видимо, святой старец шутил, но его слова глубоко врезались в память.

Эти раздумья побудили Симеона поскорее начать поиски Лаврентия. Молодая болгарская церковь нуждается в таких, как он, ученых мужах. Иначе зачем бы отец так спешил поделиться своей радостью и такими таинственными намеками? Привыкнув понимать князя Болгарии с полуслова. Симеон чувствовал, что, видимо, не надо пока ни с кем говорить об этом...

Василий умирал мучительно Его тяжелое тело вдавилось в кровать. Взгляд стал бессмысленным и тупым, нижняя челюсть отвисла, как у выбившегося из сил коня, и густая слюна все время душила его. Лекари то выходили из комнаты, чтобы посовещаться, то торчали возле кровати, как вороны у свежей могилы. Слуги поминутно приносили серебряные подносы с пиявками. Вся его грудь, лицо и руки были усажены отвратительными извивающимися тварями. Некоторые так насосались, что были положи на черные наросты. Иногда император начинал бессознательно мотать головой и давиться, мучительно и долго, и тогда лекари наперебой старались его успокоить. Подкладывали подушки, прижимали язык лопаточкой из слоновой кости, но никто не осмеливался сунуть ему в рот палец. Прошлой ночью он вдруг так резко сжал челюсти, что едва не откусил полпальца одному из них. Теперь они стали осторожнее. Бывший борец и конюх все еще не покорялся смерти. Он боролся, но по всему было видно: это его последний бой. Сыновья не выходили из покоев. Тут были только двое, Лев и Стефан, старший еще не вернулся из Сицилии, где сарацины продолжали предпринимать неожиданные набеги. Это открывало дорогу Льву, и он с нетерпением ожидал кончины отца. Он спешил! Спешил, пока не вернулся старший брат. Глядя на тяжелое тело отца, он чувствовал, как все в нем бунтует, потому что тот еще продолжает бороться, еще держится за жизнь. Ему мучительно хотелось встать и одним ударом разрубить последние нити, связывающие отца с этой жизнью, но озабоченные лица лекарей заставляли Льва сдерживать себя. Из присутствующих лишь Стефан был искренне опечален. По его юному безбородому лицу текли слезы, и он по-детски размазывал их рукавом кафтана, расшитого золотой мишурой.

Императрицы не было: она всю ночь не смыкала глаз у постели больного и с восходом солнца ушла к себе вздремнуть. Лев знал о ее привязанности к отцу и ломал себе голову над тем, как воспримет она его тайные планы. Отец давно определил в наследники старшего брата, что было известно и матери, но Лев не желал мириться с этим. Если отец скончается до возвращения брата, Лев не будет ждать ни минуты. Он тут же объявит себя василевсом — царский хрисовул был уже написан от имени Василия, и под ним стояла его золотая печать. Василий отдавал по божьей и своей воле заботы о государстве в руки Льва Философа и объявлял его своим наследником и василевсом.

Все было подготовлено тайно. Кроме императорского асикрита, никто не знал о существовании указа. Он был спрятан в соседней комнате, в ящике массивного стола, где василевс обычно хранил секретные письма. Императорский асикрит положил его туда сразу после того, как Василию внезапно стало плохо. Он сидел на широком позолоченном троне и диктовал распоряжения для старшего сына. Советовал ему не вступать в открытый бой с пиратами и не задерживаться там слишком долго. «И надейся на свой ум, потому что ум — это рука, которая направляет меч, чтобы пожать плоды победы...» После этих слов наступила долгая пауза, которая озадачила асикрита. Он ждал продолжения, но василевс молчал. Столь долгое молчание смутило его, ведь у Василия был острый ум и ясная мысль. Асикрит поднял голову и испугался: Василий выгнулся, его длинные ноги вытянулись, глаза закатились так, что белки светились в сумраке комнаты, а из широко открытого рта струей текла слюна. Асикрит выбежал в коридор, и первым, кого он встретил, был Лев. Сын будто ждал за дверью. Убедившись, что василевс без сознания, они тут же поставили императорскую печать под фальшивым указом и положили его в железный ящик стола...

Лев смотрел на черных пиявок, облепивших тело отца, и непрестанно думал о том, с чего начать. Кто будет тот, кому первым надо увидеть указ? Хорошо бы созвать приближенных василевса: если они сами откроют шкатулку, то не возникнет сомнений и слухов. Слухи-то, конечно, будут! Как бы ни было все законно и правильно, ты не можешь заткнуть рог молве. Если бы обошлось без слухов, он бы очень удивился. Лев встал, подошел к Стефану и легонько подтолкнул его к двери.

— Иди, не мучайся... Он будет жить... Так легко он не сдастся... Иди! — Отведя заплаканного брата в соседнюю комнату, он быстро вернулся, ступая легко, как кошка. Он усиленно соображал, как бы выпроводить лекарей. Их сосредоточенные, серьезные лица раздражали его. Пиявки были похожи на куски тины на белом теле отца и вызывали тошноту. Лев прислонился к окну и посмотрел во двор. Деревья выглядели унылыми и опечаленными. Давно прошло время обеда, но никто не обедал. И только он собрался отправить всех в трапезную, как больной начал икать. Лекари забеспокоились, стали тревожно переглядываться. Вдруг Василий содрогнулся так, что дернулась кровать, вытянулся и затих. Глаза стали на место, веки опустились. Пиявка, присосавшаяся ко лбу, будто осознав бессмысленность своего труда, изогнулась, раньше других оторвалась от кожи и медленно скатилась на белую подушку.

Василия не стало...

Слуги молча засуетились, торопясь убрать омерзительных помощниц лекарей.

И вдруг тишину дворца разорвал вопль. Кричала женщина, которая понимала, что потеряла все.

Лев, император византийский, приказывает... А в сущности, что он должен приказать? Первое его слово как императора должно быть весомым и запоминающимся. Все сейчас ожидают, каким будет его первый шаг. Издаст ли он новый закон, монастырь ли одарит, осужденных ли помилует, храм ли воздвигнет во имя всевышнего, который видит все... Последняя мысль заставила нового василевса вздрогнуть: действительно ли бог видит все? Если бы видел, то разве позволил бы ему таким коварным образом взойти на престол, отобрав его у брата? И все-таки, раз это удалось, значит, бог на его стороне. И убийцы, и подлецы, и дураки занимали этот престол именем всевышнего, а он ни жизни никого не лишал, ни крови не проливал, а только оказался умней остальных. Но ум не для того ли дается человеку, чтобы возвысить его над другими? В этом краю, где рабов и дураков так много, умный должен воссиять, стать для них солнцем во тьме житейской. В огромном небе, помимо мелких звезд, сияют также светила дня и ночи. Лев не раз созерцал небо, пытаясь разгадать их пути. На его столе и сейчас лежат вместе со стихами и желчными эпиграммами неоконченные труды о небесных светилах. Груду древних книг перелистал он, многих предсказателей выслушал, за хвостатыми звездами наблюдал, чтобы открыть путь своей звезды. И она воссияла в огромном небе над столицей Византии. Лев, византийский василевс, по воле божьей приказывает...

Асикрит стоял склонившись и ждал распоряжений нового императора. Лев сидел на том же позолоченном троне, на котором потерял сознание Василий, но если отцу трон был впору, то для сына был широк, и он выглядел в нем, словно цыпленок в гнезде. Что-то птичье было и в лице нового василевса: острый нос с горбинкой, тонкие, вытянутые вперед губы, узкие скулы и широкий затылок, покрытый редкими волосами. Единственное, что его облагораживало, был лоб — не столько высокий, сколько облысевший. Если бы не примечательный лоб, василевс походил бы на простого пекаря или скорняка, которые встречаются на каждом шагу. Сын не обладал ни красотой и мужеством отца, ни живым очарованием матери. Асикрит близко знал его, знал его мелочный характер, змеиную злобу, готовую поразить каждого, и боялся его. Когда Лев предложил ему написать фальшивый хрисовул, он согласился, поскольку испугался за свою жизнь. Согласился, а сам все ждал удобного случая, чтобы предупредить отца, но случая не представилось. Как на грех, все выходило в пользу Льва. Теперь он добился своего. Стал императором. И приказывает... Асикрит ждал.

Лев VI в поисках мудрых поступков и умных мыслей медленно перебирал в уме жития святых и властителей, но прочитанное и услышанное ускользало от него. На ум приходили одни глупости, которые не годились для дела. Он то возвращался к Соломону с его притчами, то взывал к Солону или Аристотелю, но и в этих мысленных путешествиях не встречал никого, кто мог бы ему помочь. Каждый из них жил в своем времени, своими заботами, не задумываясь над тем, что когда-нибудь василевс по имени Лев Философ будет нуждаться в его помощи. Соломон мудрствовал перед приближенными и женщинами, а Льву сейчас приходится лезть из кожи перед собственным асикритом, чтобы придумать нечто радостное или впечатляющее для народа. Но человек может прославиться, не только завоевав любовь народа, но и вызвав его ненависть. До сих пор Лев думал, что его слава мудреца и философа обеспечивает ему народную любовь больше, чем сплетни о том, что он не стесняется пренебрегать божьими заповедями. Слава похотливого сластолюбца закрепилась за ним давно. Три его брака уже никого не удивляли. Но последняя жена. Теофано, стала надоедать ему, и император ломал себе голову, как бы отправить ее в монастырь. Были и другие причины. Ему приглянулась Зоя, дочь купца Заутцы, и, кроме того, он подозревал, что Теофано кое-что знает о фальшивом хрисовуле. Во время одной ссоры жена бросила намек на его отношения с асикритом, это и заставило Льва задуматься и затаить подозрение, что она знает. Теофано была красива, правда, немного выше его, и если раньше разница в росте ему нравилась, теперь стала раздражать: все казалось, что жена смотрит на него свысока, с некоторым пренебрежением. Теофано была женщиной самостоятельной, со своими привычками и желаниями, которые не всегда были Льву приятны. Однажды в опочивальне, разнеженный ее ласками, он расчувствовался, наговорил кучу умных и глупых слов и как бы между прочим спросил, что ей нравится в нем. Ответ сбил его с толку:

— Лоб...

— Только лоб? — спросил он. — А чем?

— Тем, что высокий и красивым.

— Лоб как лоб! — заскромничал Лев, но в его с трудом сдерживаемой улыбке сквозило самодовольство. Чтобы погасить эту улыбку, Теофано сказала:

— Когда я смотрю на него, мне кажется, что он начинается от бровей и кончается вот здесь. — она провела рукой по его спине и похлопала по пояснице. Она пошутила! Этой «шутки» он не смог забыть никогда. По мнению Льва, она насмехалась над его образованностью, над его гордостью тем, что он самый мудрый человек в империи. Если бы нашелся другой. Лев не задумываясь сослал бы его на острова или — самое меньшее — запретил бы ему входить во дворец. Вначале Лев не увидел в ее шутке насмешки, но по мере того, как время отдаляло их друг от друга и он охладевал к ней, злополучная фраза все чаще начинала звучать в его мозгу как кощунственная издевка над его ученостью. Иногда он тайком смотрелся в огромное серебряное зеркало и упорно старался разглядеть свой затылок. Его рука нащупывала гладкую наготу и редкие волосы на шее... Нет, он не простит ей, никогда не простит этой обиды. Если Зоя ответит взаимностью, он найдет способ освободиться от Теофано.

Император заерзал на широком позолоченном троне, и асикрит поднял голову.

— Пиши! — сказал Лев. — Я, Лев Философ, волей божьей василевс Византии и многих других стран, приказываю...

Кремена-Феодора-Мария вдруг состарилась. Земная жизнь больше ничем не привлекала ее. Она утратила единственную связь с нею — своего сына. Сорок дней маленький Михаил был с ней, постоянно будил ее, не давая спать, но потом совсем забыл ее. Дитя! Ему больше нравились небесные селения, и тропинка к матери заросла травой. Но мать не забывала его. Она упорно продолжала ходить на маленькую могилку, выдергивала поникшие травинки, берегла ее от бесчувственного времени и сама не заметила, как могилка осела и сровнялась с землей. Кремена-Феодора-Мария стала снова впадать в религиозный экстаз, все более отчуждаясь от мужа и от окружающих. И чем дольше стояла она на коленях в домашней часовенке, тем сильнее чувствовала, как набухает в ней странная вина, изнуряющая ее своей тяжестью. Она начала понимать: то, что случилось с ее ребенком, есть не что иное, как божье наказание. Наказание за ее сомнения в чистоте веры и предпочтение ей плотского, земного бытия. Бог подарил ей кратковременную радость, чтобы потом заменить ее жестоким горем. Бог наказывал ее за отказ от тайного обета, который она когда-то дала себе, — остаться Христовой невестой. Теперь он приютил ее, но возложил на нее бремя страдания. И в ней созревала упорная мысль: отказаться от всего земного и посвятить себя богу. С тех пор как погиб ребенок, она стала совершенно равнодушна к мужу, не позволяла ему дотронуться до себя. Присев у горящего очага или вслушиваясь в завывание зимней вьюги, она мысленно перебирала свои земные прегрешения и приходила к выводу, что должна вымаливать искупление грехов в монашеском уединении. И уже не спрашивала себя, нужно ли уходить от мира сего, а лишь — куда уйти. Мысленно переходя из одного монастыря в другой. Кремена-Феодора-Мария искала приют для своей невыносимой боли. Такой приют был нужен ей, чтобы отдалиться от всех, стать чужой, чтобы ее забыли а чтобы она смогла забыть. И мысли ее все чаще обращались к Брегале. Там впервые искушение обрело образ, и туда надо уйти, чтобы, искупая вину перед всевышним, усугубить свои страдания. В долгие зимние ночи, бесконечные из-за не утихающей в ней боли, она открыла для себя Анну.

Анна, младшая дочь князя и ее племянница, была миловидна, но слегка прихрамывала, и хромота делала ее стеснительной и замкнутой. У нее было немало женихов, но она и слышать не хотела о замужестве. Ей казалось, что они или корыстны, или жалеют ее. А она была слишком гордой, чтобы позволить жалеть себя. Анна жила в отцовском доме, словно черная овца в белом стаде. Никто ни о чем не просил ее, и она никому не досаждала ни своим присутствием, ни разговорами. Книги с житиями святых постепенно заполняли сундучок, предназначенный для драгоценностей. Эти книги покупала она у «Доксовых детей». Так и шла ее жизнь, пока беда, как молния, не поразила Кремену-Феодору-Марию, отняв у нее единственную радость. Анна стала искать ее общества, ловила ее взгляд, ходила за ней тенью, внимая ее страданию. Анна не заговаривала с ней, не утешала, но ее присутствие постепенно становилось необходимым для сокрушенной скорбью матери. И как каждый живой человек, нуждающийся в том, чтобы выплакать кому-нибудь свою душу, так и Кремена-Феодора-Мария находила утешение в молчаливой привязанности тихой Анны. Ее первую посвятила несчастная мать в терзания скорбящей души. Анна не принялась ее успокаивать или разубеждать, а, напротив, рассказ о наказанье божьем восприняла вполне серьезно, разделяя мысль тетушки о необходимости пострижения в монахини. Всю зиму говорили они о монастырях вдоль реки Брегальницы. Там, метрах в десяти под скалой, где стояла часовня святого Иоанна Брегальницкого, был заброшенный женский монастырь. Во времена, когда Пресиян завоевал эти земли, монашенки, опасаясь за свое целомудрие, покинули обитель. Долгие годы она была собственностью мужского монастыря и пустовала. Там жила одна-единственная старуха, которая до последнего своего часа пыталась собрать вокруг себя Христовых невест, но так и умерла в одиночестве. После переселения сестры Евлампии в мир иной монахи превратили обитель в хозяйственный склад, где хранили продовольственные запасы большого монастыря. Кремена-Феодора-Мария собиралась обратиться к архиепископу Иосифу с просьбой снова узаконить право женского монастыря на самостоятельное божье имущество. Но это зависело и от согласия брата. Если бы Борис-Михаил подтвердил старые монастырские дарения, она смогла бы возродить обитель для божьей молитвы и святой жизни.