Чтение онлайн

А вскоре Боривой сказал, что и его молодая жена пожелала стать христианкой, и пригласил Мефодия в их княжеский замок Градишин, на берегу Влтавы. Можно бы и поскорее поехать к ним, но не лучше ли крестить молодую женщину в их собственном княжеском храме, в крещальне-баптистерии? Значит, для начала нужно помочь Боривою строителями, чтобы церковь в его Градишине из дерева срубить или из камня поставить. И тогда начнут открываться для молодой семьи и для всех, кто им пожелает последовать, великие смыслы идущих за крещением таинств — исповеди, причастия, венчания, миропомазания, отпевания. Вскоре первую в Градишине церковь построили, и она была посвящена, по совету Мефодия, памяти святого Климента.

Тогда-то владыка и собрался к Боривою. Звали крестницу Людмилой. Она оказалась не чешского рода, а сербского, и замуж отдана тоже из княжеского дома [18] . Когда Мефодий услышал об этом, впору было ему со вздохом подумать: как же велико и пока ещё для него неохватно архиепископское поле, доставшееся в наследование от сирмиумского святителя Андроника. Тут и сербские пределы, и хорватские. И в те края тоже пора бы ему торить свой владычный путь.

И это — лишь на западе и юго-западе от Моравии и Паннонии.

А у Святополка тем временем вызревали уже очередные намерения. Ведь кроме сербов южных есть и другие сербы, лужицкие. Эти лужичане, или сорбы, как их чаще зовут, тоже люди славянского рода и на своей земле сидят к северо-западу от чехов, по реке Спревье. Владыке с его священниками, дьяконами да певчими и к ним не мешало бы наведаться. Они, как и большинство чехов, тоже язычествуют по сей день.

За ними, ближе к Венедскому, или Готскому, морю, есть ещё племена: бодричи, или ободриты, лютичи, тоже нашего слова люди. И полабские есть славяне, что на реке Лабе живут. Немцы всех славян без разбора одним именем кличут: венды, венеды. Ещё при Карле Великом начали жестоко теснить тех же ободритов, лютичей, полабов. Совсем мало там, говорят, осталось славянского люду после тех походов, когда целые сёла-вески огнём жгли вместе с жителями.

Но и на север, и на восток, и до реки Тисы, до Карпатских гор всё будут нашего же слова, нашей речи племена. И все они во язычестве, при своих богах и божках сидят, а куда им деваться?!. Правит, к примеру, на Висле-реке сильный князь, но, видно, немцы ему крепко насолили, и он зело против всех христиан озлоблен. Вот бы кого владыка попробовал усовестить!

Мефодий и тут готов был свои действия согласовывать с намерениями Святополка. А потому отправил на Вислу к польскому князю послание. В житии оно приведено лишь в кратком пересказе, но вот как выглядит самый решительный довод и одновременно совет «поганьску князю» от лица человека, наделённого властью вязать словом и словом же разрешать:

«Добро ти ся крестити, сыну, волею своею на своей земли, да не пленен нодьми крьщен будеши на чюжеи земли и помянеши мя. Тако и бысть».

Судя по приписке, строптивый князь не внял отеческому совету, который для него оказался пророческим. Хотя и был в итоге крещён, но не в своей земле и не по своей воле, а нодьми, то есть по принуждению.

Впрочем, Мефодий не стеснялся и Святополка укорять, замечая его нерадение к церковным службам. Однажды, услышав, что князь оправдывает своё затянувшееся отсутствие в Велеграде неудачами на ратном поле, владыка отрядил и к нему гонца. Как раз близился большой праздник, день перво-верховных апостолов Петра и Павла. Владыка просил передать князю, что уж в такой-то день негоже пропустить службу на родном языке в храме Господнем:

«Аще ми ся обещаеши на святыи Петров день с вой своими сотворити у мене, вероую в Бога, яко предати ти имать я вскоре».

Иными словами, владыка повязал князя условием: если тот обещает со своими воинами в день святого Петра быть у него в церкви, то Бог не замедлит предать князю в руки его неприятелей.

Святополк прибыл в срок. А вскоре, как сообщает агиограф, это Мефодиево обещание, оно же предсказание, сбылось. Князь со своей дружиной, наконец, одержал победу.

Как было ученикам владыки после таких событий не заговорить с восхищением, что это в нём не что иное, как дар пророчества открыто действует! Но соблюдали почтительную сдержанность, опасаясь, что он, услышав такие разговоры, только рассердится. Почаще им надо слова истинных пророков Божиих перечитывать и слушать. Вот где великие откровения, огненные прорицания сквозь тьму веков! А таким, как он, поручено только назирать, будто в школьной палате, за взрослыми нерадивцами и ленивцами, да за лицемерами, которых и в храмах уже развелось.

Не у всех ли на глазах советник князя Святополка, из лучших его дружинников? И богат, и к церковной службе прилежен, и в крёстных отцах любит предстоять. Да вот взял и сошёлся со своей же кумой. На все уговоры владыки прекратить блуд и разойтись он и она отвечают, как сговорились, отказом. И всё потому, что у священников-немцев нашли покровительство. Те ласкатели-льстецы, задобренные деньгами, не находят в их сожительстве ничего зазорного и для других соблазнительного. Вот и совсем перестали в свою церковь заглядывать. Но час придёт, и уже не помогут им ласкатели. И не дождутся ниоткуда помощи.

И ведь сбылось, как и предрёк, и с этими сбылось. И стали они, по словам Псалмопевца, яко прах, егоже возмещает ветр от лица земли. Разве же не пророчество?!

От тех лет и событий молва о неподкупном, справедливом и грозном в своих предсказаниях велеградском епископе стала шириться и за пределами Моравии. Особенно она прижилась в древних чешских преданиях, а из них попала позже в чешскую средневековую письменность. Из тех свидетельств явствует, что чехи запомнили Мефодия ещё и под другим именем, похожим на уличную кличку, — Страхота. Проще всего допустить, что речь шла только о прозвище, и оно было придано человеку, который своими обличениями умел напомнить слушателям о страхе Божьем или же просто вгонял провинившихся в смятение и страх суровым обликом и голосом. Впрочем, чешский учёный и писатель XVII века Павел Странски в своей книге «Чешская держава» упоминает имя Страхота как вполне официальное: «епископ греческого вероисповедания Страхота, т. е. Метудиус или Методиус». Как одного из создателей чешской церкви упоминает Страхоту-Методиуса и более известный современник Странского Ян Амос Коменский. Уже недавно в среде болгарских учёных возникло предположение, что Страхота — мирское имя Мефодия, данное ему от рождения. А это подтверждает, что братья будто бы были не греки, а болгарские славяне [19] .

И всё же речь, скорее всего, идёт не о личном имени, а о почтительно-шутливом прозвище, которое Мефодий мог получить ещё в молодые свои лета от подчинённых ему славян. Ведь его высокое и грозное воинское звание стратиг так легко и весело отражалось в славянском Страхота. А если он до своего монашества всё-таки носил имя небесного архистратига Михаила (к чему всё больше склоняются в исследовательской среде), то прозвище приобретало ещё более высокое значение. Ибо страшен был полководец небесного воинства не только для мерзопакостных бесовских легионов, но и для самого Сатаны.

Судя по всему, понравилось прозвище и Мефодию, и он его не скрывал и не стеснялся: Страхота так Страхота.

Между тем епископ Моравский сам дождался вестей, напомнивших ему, что и он — лицо подчинённое, обязанное отчитываться о своих словах, поступках, исповедуемых догматах веры.

Во второй половине лета 879 года князю Святополку доставили из Рима письмо от папы Иоанна VIII. Апостолик высказывал в нём свои суждения в ответ на запрос князя по поводу неустройств, возникших в церковной жизни Моравии. В частности, папа сообщил, что в Риме было выслушано обвинение против епископа Мефодия, которое привёз порученец Святополка пресвитер Иоанн Венецианец. Папа выражал надежду на то, что князь при возникшем духовном нестроении будет держаться правой стороны. Обвинённому же в догматических отклонениях и нарушении богослужебных правил Мефодию велел прибыть в Рим для рассмотрения его дела.