Чтение онлайн

— Ну, так рассказывайте!

— Это длинная история… Она тянется много лет.

— У меня есть время.

— Ошибаетесь. У вас нет ни минуты.

— Я не уйду, пока вы не скажете мне все.

— Но если мне удастся убедить вас, что вы в опасности — и вы, и ваше дитя, — даете слово, что сегодня же уедете к отцу?

— Если сочту необходимым, уеду.

— Мама! — взмолилась Дамарис. — Не надо! Не делай этого!

— Ты все еще боишься, Дамарис?

— Но ведь и ты боишься. Мы всю жизнь боимся.

— Да, — согласилась миссис Смит. — И я боюсь. Но еще больше меня страшит участь миссис Рокуэлл и… ребенка. Дамарис! Разве мы можем спокойно наблюдать все это? И не сделать попытки вмешаться? Нельзя думать только о себе. Сейчас мы должны думать о ней.

Я уже теряла всякое терпение.

— Ну, говорите же! — потребовала я. — Скорее!

И все-таки миссис Смит медлила. Наконец, взяв себя в руки, словно решившись на отчаянный шаг, начала:

— Я вышла замуж против воли своих родителей. Не думайте, что это не имеет отношения к вашей истории. Я пытаюсь объяснить вам все обстоятельства.

— Да-да, я слушаю! — воскликнула я. Миссис Смит теребила плед, лежавший у нее на коленях.

— У меня было небольшое состояние. Как вы знаете, когда женщина выходит замуж, ее деньги переходят к супругу. А моему жениху деньги были очень нужны, потому он на мне и женился. Я преклонялась перед ним. Он был предан своему делу, и мне хотелось стать его помощницей. Его пациенты молились на него, ради них он не щадил сил. Но понимаете ли, он был одним для своих друзей и больных — заботливым, самоотверженным, обаятельным — и совсем другим дома. Словно в нем уживались два разных человека. Ему нравилось играть роль. Но не мог же он играть всегда, да мы этого от него и не ждали, правда, Дамарис?

— Не надо, — пробормотала в ответ Дамарис, — не говори ничего. Если он узнает…

— Видите ли, — невзирая на уговоры дочери, продолжала миссис Смит, — он считает себя выше прочих простых смертных. Ведь ему было так трудно пробиться, а он на своем поприще достиг блестящих успехов. И я восхищалась им… поначалу. Но скоро ему надоело оставаться в маске и передо мной. Он устал играть роль еще до рождения Дамарис. А когда она родилась, он пришел в бешенство оттого, что у него дочь, а не сын. Он мечтал о сыне, который был бы в точности таким же, как он, то есть совершенством — с его точки зрения. Дамарис еще в раннем возрасте поняла, каков он. Помнишь, доченька: ты себе весело играешь, позабыв обо всем — дети же быстро забывают, и, если им в данную минуту хорошо, они воображают, что так будет всегда, — но вот в холле слышатся шаги отца, и ты, бросив все, бежишь ко мне и ищешь у меня защиты?

— Он плохо с вами обращался? — спросила я.

— Муж никогда нас пальцем не трогал, это не в его правилах. Но он стал мной тяготиться. Да оно и понятно. Ему нужды были только мои деньги. Он их получил, а сына я, сколько ни старалась, родить не могла. На что ему была такая жена? Страшно вспомнить все эти тяжкие годы — постоянный страх и гнет. Не знаю, как я выдержала…

— Значит, это доктор Смит пытается разделаться со мной? Но почему… почему?

— Сейчас объясню. Я познакомилась с его приемной матерью. Она живет недалеко отсюда, у нее маленький домик на пустоши. Деверела, еще ребенком, принесла к ней когда-то молодая цыганка. Она на время изменила обычаям своего племени и служила в «Усладах» на кухне. А замужем была за цыганом по фамилии Смит. Ребенка она не хотела, вот и отдала его. Пока она жила в «Усладах», сэр Мэтью проявлял к ней интерес. Не знаю, была ли она когда-нибудь его любовницей. Но Деверел, во всяком случае, убежден, что была и что сэр Мэтью — его отец. Теперь вы понимаете, в чем дело?

— Начинаю понимать, — ответила я.

— А после того, как сэр Мэтью принял в Девереле участие, помог ему получить образование и стать врачом, муж вовсе утвердился в своем предположении. Когда он женился на мне и у нас родилась дочь, мы назвали ее Дамарис, так как у Рокуэллов в семье принято давать детям библейские имена. Но муж страстно хотел сына, сына, который станет хозяином «Услад». И поэтому… — Она повернулась к Дамарис. Та тихо плакала. — Я должна рассказать миссис Рокуэлл все, — извиняющимся тоном проговорила миссис Смит. — Другого выхода нет. Надо было сделать это раньше. Но ты же знаешь, мы боялись.

— Пожалуйста, продолжайте! — взмолилась я.

— Несколько раз у меня случались выкидыши, и наконец меня предупредили, что я больше не могу иметь детей. Но мужу требовался сын! Я рискнула снова, ребенок родился мертвым, а я… я превратилась в инвалида. Представляете, как он меня возненавидел! Даже сына не сумела родить! Если бы не Дамарис, он, я думаю, постарался бы от меня избавиться. — Миссис Смит протянула руку и погладила дочь по голове. — Понимаете, он боится, что, если попытается прикончить меня, Дамарис выйдет из повиновения и выдаст его. — Она снова обернулась к Дамарис: — Видишь, доченька, он все-таки у нас в руках. — Несчастная женщина продолжила свой рассказ: — В последний раз я попыталась родить сына четыре года назад. Перед этим я тоже не отличалась крепким здоровьем, но принимала посильное участие в жизни общины. И когда ставили живые картины, я в них играла. Правда, совсем небольшую роль — всего лишь монаха. И ряса у меня осталась, я хранила ее до недавнего времени.

— Значит, это ваша ряса? — с трудом выдохнула я.

— Да, моя. Я ее берегла. Я немного сентиментальна и с некоторыми вещами расставаться не люблю. Ряса напоминала мне о времени, когда я еще не была прикована к постели.

— Но как же могла Дамарис помогать отцу? — негодующе спросила я. — Ведь она клялась, что не видит монаха, когда он появился в развалинах.

— У меня не было выхода, — давясь слезами, прошептала Дамарис. — Отец приказал мне. Мы подчиняемся ему, не смеем ослушаться. Он велел мне завести вас в руины и не слишком спешить. Ему надо было поспеть туда раньше нас. А потом, когда он предстал перед нами в костюме монаха, я должна была твердить, что никого не вижу. Из руин в «Услады» ведет потайной ход. Отец еще мальчиком нашел его. И, пользуясь им, проникал к вам в комнату.

Теперь все было ясно. Все встало на свои места. Мне ничего не оставалось, как отдать должное необыкновенной изобретательности доктора. Однако мою душу переполняла необузданная радость: какое счастье! Желание, задуманное мной у источника в Нэсборо, сбылось! Это не Саймон!

— Но зачем это ему? Зачем? — допытывалась я.

— Он возомнил, что когда-нибудь станет хозяином «Услад». Несчастным заброшенным мальчишкой он наблюдал, как туда съезжаются гости, как летом обитатели «Услад» устраивают пикники, а зимой катаются на коньках. Он подглядывал в окна, когда в доме бывали балы. Мысль об «Усладах» не давала ему покоя, он считал себя сыном сэра Мэтью и полагал, что его место там по праву. Он был исполнен решимости во что бы то ни стало занять это место и путь видел только один — через Дамарис. Она должна стать женой Люка.

— Но как может доктор надеяться, что это удастся?

— Дамарис — девушка редкостной красоты. И Люк, конечно, не мог остаться к ней равнодушным. Их постоянно сводили. И кто знает, может быть, у моего мужа есть возможность настоять на этом браке. Он выискивает всякие секреты в жизни людей и пользуется ими, когда это выгодно. Вероятно, он раскопал какие-то сведения, которые сэр Мэтью… или миссис Грэнтли не хотели бы предавать огласке. Так что им придется согласиться на свадьбу Люка и Дамарис. Габриэль не занимал внимания мужа, он был слабого здоровья. Деверел сам обнаружил, что у него больное сердце, так же как у его матери, скончавшейся во время родов. Впрочем, неизвестно, может быть, никакой болезни сердца у Габриэля и не было. Возможно, муж изобрел ее, чтобы объяснить его будущую внезапную смерть. Всех его замыслов я не знаю. Но, женившись на вас, Габриэль сразу превратился в серьезную угрозу. Деверел боялся именно того, что случилось: что у вас появится ребенок. Он решил погубить Габриэля, а вы в тот момент не доставляли ему беспокойства. И вот… Габриэль погиб.

— Нетрудно представить, каким образом, — мрачно сказала я, а сама подумала: «Но как же все-таки доктору удалось заманить Габриэля на балкон? Или он выждал, когда Габриэль, по своему обыкновению, выйдет туда сам? Габриэль, ничего не подозревая, мог спокойно отправиться на балкон, ведь Пятницу уже убрали, некому было предупредить его о затаившемся убийце. Ну а пока Габриэль стоял у перил, ничего не стоило одним быстрым движением подкрасться к нему сзади, закрыть ему рот рукой, приподнять и сбросить вниз. Самоубийство? Вполне правдоподобное объяснение».