Чтение онлайн

— Какое имущество?

— Что ты придуриваешься… Это что?

— Шорты.

— Об этом я и говорю! Как, я спрашиваю, догадался? Как рука вообще, понимаешь, поднялась, на народное добро, не отсохла, а?

Рота, сонно раскачиваясь, щурясь от яркого света, тупо разглядывает меня и мои белые шорты. На лицах проблески угрюмого любопытства. Ну и что? Что там? Делов-то.

Они не знают, никто не знает, что я давно, ещё там, в учебке, при первой же возможности собрался избавиться от ненавистных мне кальсон. Избавиться сразу и окончательно. Ну не могу я ходить в кальсонах, не могу. Чёрт его знает, почему так? То ли я где начитал-вычитал этот негатив, то ли оно само собой родилось, но мне стыдно в кальсонах ходить. Стыдно, и всё тут. Какой-то противный образ хлыща рисуется мне в связи с этими кальсонами: задница в обтяжку, член торчком, на бошке цилиндр, в руках тросточка, и усы закрученные вверх. Во, картинка, да? Бррр! И я говорю, фигня. От одного только слова — кальсоны — меня уже коробит. Винтом душу сворачивает. Чес-слово!

В учебке, среди ровесников, да еще в той, постоянно авральной спешке я всё откладывал, да переносил решение этой проблемы. А сейчас, здесь, в полку, где ровесников совсем мало, в основном все старше меня, а я не привык, не могу ходить в пацанах, причем, в этих позорных кальсонах. Да и на других, я видел, они смотрятся фигово: зад висит, мотня висит, колени отвисли… Фф-у! Не геройский вид, нет. Не соответствует, в общем, облику советского солдата. И вот, наконец, на второй день пребывания в полку, благо — плановая помывка, баня подвернулась, я утром, сразу по возвращении, в бытовке, обрезал их ножницами. Чик, — и сбоку, внизу, сделал изящные разрезы, как у нас на трусах сборной по волейболу, там в Братске. Получилось и красиво, и удобно. Я и в зеркале это видел — здорово получилось. Все мои всполошенные, бунтующие ощущения сразу пришли в норму, дискомфорта как не бывало, и настроение заметно улучшилось. Да и ребята вокруг говорили: о, молоток!.. орёл!.. спортсмен, что ли, да?..

— Вся страна, понимаешь, горбатится на него, полудурка-дармоеда, не доедает, не досыпает, отрывает от себя последнее, можно сказать, для этого оболтуса… А он — глядите! — понимаешь, портит это добро, плюет народу в душу. — Горько и язвительно скорбит старшина. — И как это надо понимать, рядовой Пронин, а?

— Я думал…

— Ах, он, оказывается, еще и думал!.. А кто тебе вообще тут разрешал о чём-либо думать, а? Герой, понимаешь, мне тут… ёпт… Кор-роче, р-рота-а, смир-рно! Делаем выводы: за порчу народного имущества, р-рядовому Пронину объявляю три наряда вне очереди… для начала.

— Есть три наряда…

— Марш к дежурному, спортсмен хренов. Р-рота отбой.

А я туда, в общем-то, и шел. Нет, не к дежурному по роте, куда старшина сейчас послал, а в тот туалет, когда старшина мои шорты увидел. Правда, шел я тогда с другой целью.

Да-а, такие вот дела!

После «чмо», это было второе запоминающееся впечатление в полку.

Ладно, как говорится: вот и распечатал я свой мешок службы.

Немного о грустном… (Кто из читателей не хочет взгрустнуть, эту главу может пропустить).

Итак, о грустном!

Армия, армия!..

Прейди я в армейский полк как все, как нормальные пацаны на обычную рядовую солдатскую должность, наверняка мне совсем нетрудно было бы нести тяготы солдатской службы. А что, правда: я шустрый, спортивный, упорный. Все армейские дисциплины даются легко, всё осваиваю запросто, почти слёту. Но мне, конечно, повезло, я попал служить в военный оркестр и еще во внештатный ансамбль песни и пляски. Ух, ты… Да, именно так! Как говорится, бабахнул дуплетом и прямо в яблочко. Не глядя. Да-да, именно в яблочко. Ехал-то я, если помните, за тридевять земель, учиться Родину от посягательств защищать, грозя подлым империалистам своим автоматом налево и направо, а выпало совсем не так. Скажу честно: по-другому мне всё это виделось там, на гражданке, не так.

Те, кто не знает некоторых армейских тонкостей, сейчас, в этом вот месте, наверное, ехидно подумают: «Ох, хитришь, парень, ох, лицемеришь, ох, красуешься, цену себе набиваешь!.. Сам и рад, наверное, радешенек, что от службы открутился, да? Кто ж поверит, что ты не рад? Это ж, один счастливый шанс из десяти тысяч, если не больше! Военный оркестр, ансамбль — это ж малина. Какой, скажите, нормальный пацан не мечтает туда попасть, в эти «танцы-шманцы-обжиманцы» — красота, а не служба… И нечего тут пищать. Играй там себе, парень, молча, сиди, пляши и радуйся». С одной стороны, это конечно так, соглашусь, но вот с другой… Да и не мечтал я вовсе об этом. Я же говорю, так получилось…

Паршивость нашего положения заключалась в том, что мы — музыканты-срочники, только первую половину дня, с восьми часов сорока минут утра до восемнадцати часов вечера, служим музыкантами военного оркестра, являем собой красу и гордость армии. В это время мы — военные музыканты, подчиняемся только военному дирижеру оркестра, и с любовью и гордостью занимаемся своим профессиональным делом. Но с восемнадцати часов, когда штатные музыканты-сверхсрочники, кое-как расставив на стеллажах свои инструменты, подхватившись, аж кителя сзади завиваются, галопом убегают домой, для нас наступает другая жизнь, чёрная. Даже очень чёрная. Мы, музыканты-срочники, переходим в полное распоряжение очередного дежурного по роте, разных сержантов, естественно командира взвода, замполита, командира роты, командира дивизиона, командира полка, — поодиночке и всех вместе взятых, которых много.

И что это значит, спрашиваете вы?

А то и значит, что мы — прикомандированные срочники солдаты-музыканты, из красы и гордости всего полка, мгновенно превращаемся — в глазах этих командиров — в бездельников, дармоедов, сачков и прочих выродков армейского общества. Выродков (?!) И что из этого следует? Правильно, — свой солдатский хлеб мы должны отрабатывать в поте лица на всех без исключения влажно-грязных местах вместе, а чаще всего вместо, солдат основного подразделения, и, в основном, после отбоя. И бегать, как джейраны, и по тревоге вскакивать быстрее всех, и на зарядку первыми, и в спортгородок только бегом, и в столовую, и на толчок, и… А так же стоически нести все виды армейских общественно-полезных наказаний воспитательного характера в составе от лично одного («боевой» единицы или отделения), до полка в целом. Тащить службу, это называется.

Главным образом это касалось, конечно же, тех музыкантов, кто только что пришёл в армию, точнее в полк, и служит первый год. Я в смысле.

После восемнадцати часов, с остывающими в ушах звуками патетической оркестровой военной духовой музыки, музыкант-срочник — мы помним: краса и гордость полка! — теперь уже внешне и внутренне абсолютно погасшая краса, от ощущения предстоящей встречи с непредсказуемой в отношении к ней, красе, всей роты в целом, боком, совсем незаметно, просачивается в её душное расположение… незаметно. Ха, незаметно, как бы ни так! Уже в паре-тройке шагов от дверей его настигает радостный вопль дежурного по роте: «А-а, молодо-ой, — как прямо специально тут тебя весь день и дожидался, — попался! Ну-ка, подь сюда!.. — Естественно топаешь — куда деваться! — в ту радостно ждущую тебя «пасть», хотя первоначальные планы были совсем другими: главным образом, затеряться в мрачных лабиринтах расположения роты… — А ты чё это здесь, сачёк, болтаешься без дела, как говно в проруби, а? — Играет кот когтистой лапой полу-придушенной уже мышью. — Чё, такой уж хитрый, да?»

Стоять нужно обязательно молча, на вытяжку (как штык), по опыту зная, другое и не предполагается. И с ответами можно не тужиться, они здесь никого не интересуют. Да и что можно на это ответить?.. «Такой хитрый, да?.. — не столько спрашивая, сколько убеждая себя, и присутствующих при этом других развлекающихся любопытных солдат роты, переспрашивая, разминается младший командир. — Музыкант, что ли уж такой сильно, да? Ойстрах, что ли ты у нас, или Жопен, а? — присутствующие радостно и весело хохочут над «променадом» корефана, ловко это, мол, сержант подъеб… молодого. — Пойдем, Чайковский, пойдем, я тебе — там! — наше лебединое озеро приготовил…» Гы-гы-гы! Ха-ха-ха!.. Веселится рота.

То же самое, в той же люминиевой тональности, звучит партитура в отношении и тех солдат-музыкантов, кто едва-едва перевалил на начало второго года службы — «салаги» еще.

— Эй, сал-лага! Ты где, сейчас должен быть, бля, а? Ну-ка вали отсюда, на хрен, куда тебя послали… чтоб я тебя долго не видел!..

В этой команде вообще всё не понятно, но зато абсолютно точно… Код, потому что такой: тебе нужно срочно загаситься. Почему именно так? А потому, что мы, прикомандированные, своим присутствием — так в открытую говорят все командиры, от комроты вверх и вниз — «разлагаем «на хрен» всю железную дисциплину в роте, понимаешь». Одним только своим присутствием… А нам казалось, мы, там — тише воды, ниже пыли.