Чтение онлайн

Он потягивал шампанское, позволяя рту полностью отдаться ощущению. Хорошее шампанское, правда, не экстра-класс. К несчастью, даже не интересное шампанское, хотя шампанские вина всегда были скандально неинтересны. Скучны. Как женщины.

— Массы пролили кровь за успех, который вот-вот придёт. Победа пролетариата над деспотической, расистской, капиталистической системой. Присоединяйтесь к нашей победе или умрите вместе с нами в случае поражения!

— Ох, какая глупость. Сколько вам лет, мадам?

— Вы высмеиваете мой революционный пыл?

— Я просто поражён, что взрослый человек может оставаться подверженным всей этой чепухе. Коммунизм для тех, кто никогда не повзрослеет. Я более серьёзно отношусь даже к Диснейленду.

— Не могу поверить, что такую вещь может сказать человек, который боролся с фашистским чудовищем.

Он повернулся, чтобы более внимательно рассмотреть женщину. Её лицо было изборождено морщинами от многолетней ярости; волосы неопределёнными прядями торчали во все стороны из-под простенькой чёрной шляпки, явно нуждавшейся в чистке. Глаза казались усталыми и старыми. Это было лицо человека, который прожил жизнь в поисках аргументов в защиту абсолютных идей диалектического материализма и классовой сознательности, человека, который потратил свои дни совсем не на то, на что тратят их нормальные люди.

«Она примерно такого же возраста, как и я, — прикинул он, — но выглядит значительно, значительно старше. Жизнь её потрепала. От огня не осталось ни одной искорки».

— Мадам, я воевал с фашистским зверем, и поэтому я могу со знанием дела говорить об этом. Он идентичен коммунистическому зверю. Зверь есть зверь. А мой революционный пыл умер, когда я увидел, что должно прийти на смену тирании фашизма. Это была тирания таких тупиц, как вы. Для меня Сталин, Гитлер и Мао Цзэ-дун одинаковы.

— Ты изменился, Рикардо.

— Так и должно быть, мадам. Люди взрослеют, если только их не сбивает с толку какое-нибудь массовое движение или, к примеру, групповая болезнь. Я так понял, что вы знали меня раньше?

— Ты не помнишь меня? — в её голосе впервые почувствовалась теплота.

— Нет, не помню.

— Ты не помнишь осаду Алькасара?

— Это я помню.

— Ты не помнишь битву при Меруэле?

— Я помню и это.

— И ты не помнишь меня?

— Не помню!

— Марию Делубье?

Бокал с шампанским с грохотом разлетелся на мелкие кусочки, ударившись о каменный пол дворика. Лицо Гернера побелело.

— Мария, — задыхаясь, произнёс он. — Ты?

— Да.

— Мягкая, нежная Мария? Нет!

Он взглянул на измождённое, лишённое эмоций лицо с потухшими глазами, но так и не смог разглядеть в ней Марию, молодую женщину, которая верила и любила. Женщину, которая каждое утро вставала, чтобы встретить солнце, поскольку каждый день она открывала для себя новый мир.

— Да, — промолвила старуха.

— Невероятно! — воскликнул он. — Разве время может так разрушить, не оставив даже следа былого?!

— Если ты посвящаешь свою жизнь чему-то — отдаёшь её без остатка.

— Ни за что, если отдаёшь свою жизнь тому, что лишено жизни.

Рикардо де Эстранья-и-Монтальдо-и-Руиз Гернер мягко положил руку на плечо женщины. Он почувствовал под рукой грубый, шершавый материал и жёсткость находившегося под ним плеча.

— Пошли, — предложил он. — Посидим за столом и поговорим.

Женщина неохотно согласилась. Завтрак был роскошен — превосходные фрукты, вино, сыр, — но всё время утекло на вопросы и ответы: где Марии довелось побывать после развала их организации, где и какая революция победила, где агитация имела успех, а где провалилась.

И Гернер понял, куда девалась прежняя Мария, почему она стала той безжизненной, бесстрастной женщиной, которая сейчас стояла перед ним. Мария была классической революционеркой, настолько увязшей в массах, силовых структурах и политической бдительности, что забыла о живых людях. Люди стали для неё объектами. Положительными были коммунисты, а отрицательными — все прочие.

Посему для неё было очень удобно валить в одну кучу нацистов, монархистов, демократов, республиканцев и капиталистов. Все они для неё были на одно лицо. Они были «они». Также он обнаружил, что она никогда не задерживалась в стране, где революция победила. Те, кто больше всего мечтают о земле обетованной, как ни странно, сильнее всего боятся пересечь её границы.

Мария оттаяла, попробовав вина.

— Ну, а как у тебя дела, Рикардито?

— У меня есть моё вино, моё поместье, моя земля.

— Ни один человек не может владеть землёй.

— Я владею этой землёй точно так же, как любой человек владеет ещё чем-нибудь. Я изменил эту землю, всё здесь сделано мною. Моя земля стала прекрасна. И могу добавить, что вполне обхожусь без помощи какого-либо революционного комитета.

— Ты больше не используешь своё умение?

— Я использую его в других целях. Сейчас я созидаю.

— Когда ты ушёл от нас, ты ведь, тоже работал на других, не так ли?

— Иногда.

— Против революции?

— Конечно.

— Как ты мог?

— Мария, я боролся на стороне существующих режимов по той же самой причине, по которой многие воевали против фашистов. Это была единственная борьба в то время.

— Но ведь ты верил. Я знаю, что ты верил.

— Я верил, дорогая, потому что был молод. А затем я повзрослел.

— Тогда, надеюсь, я никогда не повзрослею.

— Ты постарела, не взрослея.

— Это жестоко. Но чего же ждать от человека, который может вкладывать жизнь в виноградники, вместо того чтобы отдавать её человечеству!

Гернер откинул назад свою львиную голову и рассмеялся.

— Действительно. Это уж чересчур. Ты просишь меня убить человека за семьдесят тысяч долларов и называешь это служением человечеству?

— Да. Это так. Они представляют собой контрреволюционную силу, которую мы не можем преодолеть.

— Тебе не кажется странным, что тебя послали ко мне с деньгами?

— Когда-то ты пользовался авторитетом.

— Но почему сейчас?

Женщина обхватила грубыми, покрасневшими руками бокал точно так же, как она делала это в молодости, будучи нежной и красивой, правда, тогда вино не было столь прекрасным.