Чтение онлайн

Дружина в Бенгаловке готовилась к обороне. Простому люду раздавали оружие, к воротам подкатили требушет.

Через пару часов дозорные увидели на западе облако пыли. Сразу же послали за воеводой.

Буслаев поднялся на стену и посмотрел вдаль.

–Как думаешь, кто это, Ерофей Павлович? – спросил воевода

–Не ведаю я, Михайло Никитич, вот как Бог свят – не ведаю. – ответил Ерофей.

–А к обороне всё готово?

–Да кажись всё.

–Я пошёл в терем доспехи надевать. Остаёшься пока за главного, Ерофей Павлович. – воевода спустился со стены и пошёл в сторону своего терема.

–Слышали воеводу? А ну шевелись! – гаркнул во всё горло Ерофей, хотя все и так бегали вокруг как оглашенные.

Ерофею было уже за пятьдесят лет. Хоть и были на его лице морщины, и был он сед, как лунь, вряд ли кто-нибудь смог бы назвать Ерофея стариком. Сразу было видно, что это был воин. В Бенгаловке Ерофей официально был страшим дружинником, однако все понимали, что по сути – он являлся правой рукой воеводы, хотя и не занимал такой должности. Михайло Буслаев вообще не любил кого-либо близко к себе приближать – считал, что от этого человек рано или поздно может начать задирать нос и пользоваться своим положением «приближённого». Но с Ерофеем, за долгие годы службы бок о бок, они не то чтобы сдружились, но так притёрлись, что знали друг друга как облупленных. А потому понимал Буслаев, что никто в его отсутствие, не сможет так хорошо командовать дружиной, как Ерофей.

И вот сейчас стоял Ерофей на стене и смотрел на приближающегося врага. Доспехи его были хоть и не в золоте, как у воеводы, но были начищены до блеска и сверкали на солнце. Словно специально оделся Ерофей в самое лучшее, как бы предчувствуя, что наступает его последний час.

Долго ли – коротко ли, первопроходцы начали возвращаться к озеру один за другим. Из их рассказов люди поняли, что попали с холодной заснеженной Руси в благодатный и обильный край, где не было никаких людей, кроме них самих. В Китеж-граде было решено организовать вече, чтобы решить, наконец, что теперь делать, и как дальше жить.

На вече всяк кричал своё, стараясь перекричать других, но в основном люди разделились на две большие группы. Одни говорили, что жить надо по-прежнему тут, посреди озера, так как это поможет лучше оборонять город от врагов. Другие же напротив, говорили, что надо поскорее перебираться на берег, так как если Китеж-град затонул один раз, то вполне может затонуть и ещё, а что до обороны города – так от кого оборонять-то его? Кругом ни души.

В итоге так никто никого и не перекричал, и каждый остался при своём мнении, и занялся своим делом. Те, кто решил перебираться на берег – разбирали срубы своих домов на брёвна, из брёвен делали плоты, на плоты грузили домашний скарб и скотину, и так постепенно переправляли на берег всё своё имущество.

Именно они-то и заложили в этом нетронутом краю первый населённый пункт, которому так никогда и не суждено было стать городом – населённый пункт, который в честь спасшего их всех Китеж-града, назвали Китеж. Назвали просто «Китеж», а не «Китеж-град» специально, чтобы различать их, да и на «град» береговой Китеж, прямо скажем – не тянул. С тех пор в народе так и говорили – «Китеж – на земле, Китеж-град – на воде».

Те же, кто решил остаться «на воде» – жили, как и раньше, рыбачили на озере, да всё посмеивались над теми, кто переезжал на берег – «Вот ужо Батый придёт – тогда наплачетесь, сожжёт он ваш Китеж – одни угли останутся». Но время шло, Китеж строился, а Батый всё не приходил.

От Западного Форпоста до Бенгаловки было около двух десятков вёрст. От Бенгаловки до Ершовки – ещё около полусотни. Дорога была добротная, вымощенная камнем – такую и в сезон дождей не смоет. Однако шла она через джунгли.

Лес не то чтобы таил в себе особенную опасность для путника – почти всех опасных животных ещё предки повывели – не было больше в лесах ни львов, ни тигров, ни волков, ни ягуаров. Раньше, говорят, ещё водились ядовитые змеи, но их тоже давно никто не видел – только безобидные ужи остались. Медведи в лесах были, но бурый мишка предпочитал с людьми не встречаться, на дорогу почти не выходил, а заслышав конский топот, обычно прятался в лесу. Рыси тоже на людей не нападали.

Основную опасность для путешественника, из животного мира Великого Края – представляли гиены и обезьяны. Мерзкие гиены – были самыми ненавистными тварями этого чудесного мира. Частенько, глядя на пойманных охотниками гиен – люди произносили известную русскую поговорку – «В семье не без урода». В сказках, песнях и былинах – гиена олицетворяла всё зло, какое только могло быть в этом мире. Гиена являлась символом злобы, предательства, коварства и жестокости – которые следует из себя изжить. Ну, их и изживали в прямом смысле слова – гиен истребляли нещадно. Несколько раз в год организовывали на них охоту, ездили ватагами по джунглям, травили волкодавами (или «гиенодавами», как со временем некоторые стали называть этих собак). Но гиены только всё дальше забирались в глухую непроходимую лесную чащу, питались там падалью умерших животных, а то и друг другом, плодились в огромных количествах, и не было никакой возможности от них избавиться.

Что же касается обезьян, то они стали проблемой только несколько лет назад. Вдруг странники и купцы стали замечать, что лесные обезьяны словно взбесились. Особенно это касалось павианов – словно им вожжа под хвост попала. Павианы стали выходить из лесу, преграждать дорогу путникам, кидались в них камнями или кокосовыми орехами, нападали толпой на лошадь, стараясь или укусить её за ноги и повалить, или запрыгнуть на круп и скинуть путника. Если им это удавалось сделать – лошадь и путника убивали. Зачем обезьяны это делали – непонятно. Их гнал не голод – и они не были хищниками. Иногда, правда, обезьяны забирали у убитых людей разные блестящие вещи, и даже снимали с некоторых красивые доспехи – и прятали всё это в лесу. Но зачем – тоже оставалось непонятным. Как и на гиен – на обезьян стали много охотиться, но пока охота, опять-таки, ни к чему не привела.

Именно из-за гиен и обезьян монахи Великого Края предпочитали селиться в монастырях. Монахи-отшельники хотя и были, но становилось их всё меньше и меньше. Но всё же, в лесах всё ещё оставалось несколько скитов, где жили монахи.

Вот через такой-то лес и пролегала дорога на Ершовку. Именно через него и поскакал Алексашка.

Алексашка въехал в лес и пустил коня в галоп. «Проскочить его надо быстрее» – всё время крутилось у него в голове. Дорогу через лес предки проложили на совесть – коню по ней скакать было легко. Среди жителей Великого Края существовало неписаное правило – если путники ехали по дороге и видели, что где-то лианы начинают мешать движению – их следовало обрубить. Если дерево упало на дорогу – его следовало убрать. Таким образом, по дороге всегда будет удобно ездить и тебе, и тем, кто поедет после тебя.

Алексашка уже заметил пару лиан, которые следовало бы обрубить, но сейчас ему было не до того. Он мчался по лесу во весь опор.

Камень просвистел прямо мимо его уха и полетел в чащу. Долго ещё у Алексашки в ушах завывал этот «Вжжжжжиккк!!!».

«Обезьяны!» – сразу мелькнуло у него в голове.

–Выноси родная! Выноси! – закричал Алексашка, и пришпорил лошадь, хотя она и так неслась как ветер.

Вдруг вдалеке Алексашка заметил шесть или семь фигур стоящих на дороге. Это были здоровенные павианы-самцы, преграждавшие ему путь.

«Не выбраться мне, ох не выбраться. Сейчас завалят лошадь – и пропала моя головушка» – мрачно подумалось Алексашке. – «Ещё и доспехи сдуру не надел! Быстрее добраться, видишь ли, захотелось! Вот и будет тебе теперь – быстрее».

Решение пришло как-то неожиданно, само собой. Подъезжая к преградившим путь обезьянам, Алексашка вдруг выхватил меч и заорав во всё горло – «Расступись! Убью!» – поскакал в лоб прямо на обезьян.

Значение его слов, обезьяны, разумеется, не поняли. Но громкий крик, вырвавшийся, казалось, неожиданно даже для самого Алексашки – напугал их. Обезьяны кинулись врассыпную, и Алексашка проскакал мимо.