Чтение онлайн

Ричард подарил мне свою фотографию, сзади которой кривым и несколько пьяным почерком написал невероятно торжественные слова: «У меня одна жизнь, одно сердце, одна любовь — это Вы. На моем знамени всю жизнь одно имя: Китти».

Ну в какое положение он ставит меня перед его женой! И где мне хранить карточку с такой надписью?.. Ах, мужчины, мужчины, поверь вам только… Да я никому из них и не верила, кроме одного, которому понадобились мои драгоценности больше, чем я сама.

Как только я справлюсь со своим глупым сердцем, я сама пойду к нему. И когда буду говорить ему о причине нашего разрыва — буду смотреть в самую глубину его глаз…

Юдин — Китти

Моя радость, мое милое солнышко Котинька, не знаю, когда попадет к тебе это письмо и зачем, в сущности, его пишу…

Ведь все уже сказано, почти все пережито, а слабое, глупое сердце все еще не может примириться с «концом».

Что случилось? Чья злая воля, чье бессердечие и злобное надругательство над нашим счастьем опять торжествуют?..

А помнишь весну, благоухающую легким воздухом, журчащую потоками воды, и ты, такая же трепетная, нежная, как эта ранняя весна? И аромат твоих щек, этот лучший в мире запах, и шелк твоих волос, душистых, пряных. О, если бы умереть тогда, пока был твой! А теперь ползут дни, идут новые кошмары — а я? Я смотрю ничего не видящими глазами в бездонную пустоту моей жизни. Без цели, без мысли, без ласки и тепла… И только теперь я понимаю, что надо, надо было согнуться, молчать, затаиться и ждать, только бы быть около тебя…

Ведь ты у меня одна на свете, самая близкая, самая желанная, самая родная…

Дневник Китти

Я была у него. Я предупредила его о своем приходе по телефону. Ах, эта комната, где я бывала так счастлива, я вновь увидела ее: большое зеркальное окно было открыто настежь. День уходил… Лучи заката, заливавшие всю комнату, были теплые-теплые… Как всегда, рояль был раскрыт, ноты стояли на пюпитре. Кругом уют, чистота. Только почему-то не было вокруг благоухающих даров его голосу — живых цветов, и только на столе против дивана стояли в вазе скромные полевые цветы. Владимир понял мой вопросительный взгляд.

— Не удивляйся, — сказал он грустно, — я больше не пою. — И тихо прибавил: — Не могу… сейчас…

Он взял мои руки и начал их целовать, но я остановила его. Он повиновался, и мы сели на диван как чужие.

Я постаралась как можно спокойнее и последовательнее рассказать ему о краже, которую мы обнаружили, и о том, что никто, кроме него, не мог быть в ней виновен.

— Это ложь, опять новая наглая ложь твоей матери, — спокойно сказал он. — Она, наверное, продала эти вещи тайно от тебя, а теперь кричит о мнимой краже, чтобы этим клеймом сделать меня в твоих глазах преступником.

Я начала его разубеждать и доказывать, какие бессмысленные он нашел себе оправдания.

— Значит, это Валька! — вдруг воскликнул он. — Ну конечно, это она… Теперь я припоминаю. Когда твоя мама в первый раз увезла тебя в Петровское, я после концерта сел с ней вместе пить чай вечером. Она вдруг сказала мне: «Знаете что? Давайте ограбим их! Почему вы их щадите? Ведь мы с вами в одинаковых ролях. Китти зазнайка, окруженная поклонниками, ветреная, бессердечная эгоистка, я около нее всегда в третьей роли, а перед вами она лицемерит, ей просто лестно иметь лишнего поклонника, да еще к тому же певца!.. Поверьте, если из их четырех шкатулок они лишатся одной, то с голоду не умрут! Мы разделим все содержимое пополам. Деньги никогда не лишние. Поедете на юг, забудетесь, пофлиртуете, а я уйду от них, от чужого, вечно чужого куска хлеба…» — «Нет, это вы серьезно говорите?» — удивился я, но тут она стала как безумная хохотать. «А вы и поверили? — говорила, давясь от смеха. — Вы и правда поверили?» Я же, считая ее всегда недалекой, решил, что этот разговор — ее очередная циничная шутка, я был далек от предположения, что она предлагает мне самую настоящую воровскую сделку. Теперь же мне все ясно: убедившись в ненависти твоей матери ко мне и испугавшись того, что ты действительно можешь уйти ко мне и она останется без тебя на хлебах у твоей матери, она решила сделать это преступление, как говорят, «под мою руку».

Что было со мной, когда я услышала такое обвинение моей сестренке, выросшей со мной вместе, преданной мне, — трудно описать.

— Вовка, — сказала я, — умоляю тебя, только не лги! Я готова поверить в то, что ты сначала увлекся, потом полюбил меня, потом, видя все наше окружение на Поварской, мамину к тебе неприязнь, мою нерешительность, мое нежелание выйти за тебя замуж, ты разозлился, обезумел и, может быть, даже возненавидел меня, и именно в тот миг и решился сделать это нам назло.

— Что ты! Что ты! — Владимир стал страшно сердиться. — Разреши мне прийти на Поварскую и при тебе, твоей матери и Вальке подтвердить все мною сейчас сказанное. — И Владимир страшно стал сердиться и вступил со мной в самый жаркий спор, в течение которого он становился мне все более и более неприятен.

Мне легче было бы услышать от него признание его вины и раскаяние, нежели такое настойчивое отпирательство; мы не могли с ним ни до чего договориться. Чем сильнее он горячился, тем более становился неприятен мне. Наконец он объявил, что я должна дать ему клятву в том, что если он меня позовет, то я должна буду прийти.

Я дала ему эту клятву, так как он сказал, что воспользуется ею только один раз. Я не могла ему отказать… Он имеет надо мной необъяснимую власть.

И вот я опять дома. Я рассказала маме и Вале все, что было между нами сказано. Я не пропустила ни одной подробности.

— Он сошел с ума, — спокойно и серьезно сказала Валя. — Мне даже смешно перед вами оправдываться. Ему надо не жениться, а садиться в сумасшедший дом.

— Но почему вы не хотите, чтобы он в последний раз пришел сюда к нам? Почему не хотите выслушать его оправдания?

— Никогда! — закричала мама. — Разве ты не видишь, какой черной клеветой он вздумал теперь клеймить бедную, ни в чем не повинную Валюшку? Я уверена, что за это время он еще что-нибудь придумает. К тому же наши комнаты еще числятся за ним. Он придет и не уйдет. Он начнет здесь публичный скандал, который даст Алексееву пищу для новых против нас обвинений и доносов. Может быть, он даже войдет с ним в союзничество против нас…

— Но, мама…

— Замолчи, — перебила меня мать, — замолчи и не смей больше говорить о нем! Обокрал, сделал свое черное дело — и прекрасно! Пусть оставит нас теперь в покое, никаких свиданий и очных ставок! Пойми, это унизительно для нас — встать на одну доску с вором!..

Мама вся кипела, и я достаточно хорошо ее знала, чтобы понять, что Владимир для нее больше не существует и что она согласна потерять еще столько же, лишь бы больше его никогда не увидеть.

А я?.. Я чувствовала, что голова моя лопается. Мне начинало казаться, что злосчастная шкатулка испарилась в воздухе. Но ведь чудес не бывает… Только они двое имели ключи и оставались без нас в наших комнатах. Знаю одно: с Валюшкой я выросла; когда я, болея дифтеритом, была при смерти, она пила из моего стакана для того, чтобы заразиться, и говорила, что не будет жить без меня; она — моя сестренка, она любит меня и беспредельно мне предана, я верю ей… Значит, он…

Е. П. Мещерская — Н. В. Львову

Николай Владимирович! Почему так редко к нам заходите? Прошу, не обращайте внимания на Китти, не сердитесь на нее. Нас издергал этот негодяй, он не хочет оставить нас в покое. Теперь он в своих атаках на нас использует своих поклонниц. Вчера в нашей передней раздался звонок и вошла очаровательная голубоглазая девушка, хорошего тона, скромно и прилично одетая. Она попросила вызвать Китти, и я, ничего не предполагая, позвала ее. И представьте, как только Китти вышла к ней, эта девушка вынула из сумочки и передала ей письмо с ненавистным для меня почерком!