Чтение онлайн

Быкодер отвернулся и надолго замолчал. Бессон встал, неспешно прошелся вдоль берега, вглядываясь в голубую ленту верхнего леса.

Водная даль была все так же пустынна, высокое солнце плавилось в ленивых речных струях, чуть слышный плеск которых, сливаясь с шепотливым шелестом леса, сгущал неизбывную тишь глухого нелюдимого места.

– Слышал я о кладах муромских, - заговорил парень, вернувшись к шалашу. Ему хотелось увести разговор с неторной для него дороги.

– Ясное дело!
– вскинулся Быкодер.
– Коли разбойник, стало быть, награбил много да и схоронил от глаз людских.

– Почто ты сердитый такой?
– обиделся парень.
– Я даже и не мыслил Соловья твоего порочить.

Быкодер внимательно посмотрел на товарища, помолчал, потом улыбнулся отходчиво, по-доброму.

– Не гневись, Бессон, не хотел я тебя обидеть. Да ты и ни при чем тут вовсе. Обида - она как камень, в воду брошенный. Волны от него далеко расходятся, и теми волнами людишек не только покачивает, но и поколачивает. Вот и я качнул тебя без дела - прости:

– - Да ладно!
– повеселевшим голосом отозвался Бессон.

– Я о тех кладах муромских тоже слышал, - мирно заговорил Быкодер.
– По молодости лет даже искать их пытался. Выспрашивал старых людей, не слыхал ли кто про клады Соловьиные? Неделями в лесах пропадал, по кустам да буеракам шарил, в болота жердью тыкал, озера лесные белугой-рыбой проныривал:

– Нашел?
– нетерпеливо спросил Бессон.

– Кабы!
– Быкодер засмеялся, откашлялся.
– Кабы нашел, стал бы я богатым, завел двор широкий, терем высокий, женку-боярышню, холопов да прислужников. Теперь вот жил бы да трясся - а вдруг двор мой широкий тати ночные очистят? А вдруг терем мой высокий сгорит по неосторожности или от стрелы Перуновой? А вдруг женку мою князь отнимет? А вдруг холопы мои ночью зарежут меня сонного? Подумай сам - разве ж это счастье?

Он снова помолчал, словно собираясь с духом, чтоб высказать давно обдуманное и дорогое.

– Воля вольная, жизнь неукоротная - вот он, клад Соловьиный. Без воли богатство не тешит, без воли любовь не сладка. Жизнь, веревками опутанная, - не жизнь, даже если те веревки из золотых нитей сотканы. Хочешь быть человеком - ищи клад Соловьиный. В наших муромских краях клада этого не сыскать, хоть сноси ноги до самых подколен. Вот я и прибился к дружине суздальцев да ростовцев, которые шли в земли полночные. Восемь лет без малого, как я в здешних краях оказался. Городок наш Гледен в устье Юга-реки при мне строился, да и я топором немало помахал.

– Ну и как: нашел?
– тихо спросил Бессон.

– Ты о чем?
– не понял Быкодер.

– Нашел ты клад Соловьиный?

– А что, и нашел!
– бодро сказал Быкодер.
– Глянь кругом - красота какая, тишина:

– Это конечно, - согласился Бессон.
– А вот послал тебя воевода пустую реку сторожить, ты и сидишь, как пес на цепи. Опять же храм христианский в крепости выстроили:

– Я его не строил!
– возвысил голос Быкодер.

– Ладно, не строил, - согласился Бессон.
– А если завтра вздумает воевода окрестить тебя?

– Пусть попробует!
– крикнул Быкодер.

– А что ты сделаешь?
– громко и упрямо спросил парень.
– Куда ты кинешься?

Быкодер оглядел широкий весенний простор, успокоился, улыбнулся.

– Да разве ж мало места на земле? Глянь-ка! Соколу лес не диво.

Беда, Бессонушка, не по лесу ходит, а по людям. Лесная же сторона не одного волка, а и мужика досыта кормит. Был у меня знакомец один, новгородец, Чуршей кликали. Лет пятнадцать назад ушел он из Новгорода после какой-то тамошней смуты. Долго скитался по свету, женку себе нашел где-то на Белом озере, потом, лет пять назад, в Гледене объявился. Это еще до тебя было. Чурша этот все о какой-то Вятшей реке толковал, звал меня, да и людишек наших сговаривал.

Пожил зиму в Гледене и ушел, с ним женка его и еще несколько наших.

– Вятшая река: - задумчиво промолвил Бессон.
– Имя красивое. Да только где она, эта Вятшая река?

– Надо будет - поищем, а коли поищем, стало быть, найдем. А когда найдем, тогда и узнаем, на той ли Вятшей реке клад Соловьиный хоронится.

Дмитр и Петрило

Боярский отрок Петрило ловко спрыгул с коня, бросил поводья подбежавшему холопу и широко шагнул на высокое крыльцо терема. Без усилия отворив тяжелую дверь, он в несколько упругих прыжков взбежал по крутой лестнице и остановился перевести дух.

– Ждет, - шепнул с поклоном ключник. Петрило отворил еще одну дверь и оказался в большой горнице, залитой розовым светом заходящего солнца.

Хозяин терема, Дмитр Мирошкинич, молодой, высокий, с горбоносым птичьим лицом, угрюмо сидел за столом, неподвижно уставясь в ополовиненный ковш с медом. Заметив Петрилу, он вяло махнул длинной рукой и по-петушиному клюнул воздух. Петрило, осторожно ступая, приблизился и замер перед хозяином навытяжку.

– Опять упустили обидчика нашего, - глухо, с угрозой проговорил Дмитр и поднял на Петрилу круглые сорочьи глаза. Петрило молчал.

– Кормлю я вас, милостников своих, лелею и пестую, - нудно, не повышая голоса, продолжил хозяин речь свою, - а вы какого-то деревенщину вонючего изловить не можете.

Отрок все молчал, понуро опустив голову.

– Чего молчишь, пес шелудивый?
– крикнул боярин.

– Так нет его в городе, - пролепетал Петрило, искусно притворясь вконец оробевшим. Он хорошо знал нрав хозяина.

– Нет его в городе, - язвительно передразнил Дмитр и, судорожно сжав крючковатыми пальцами перевитую ручку, поднял ковш и жадно припал к нему ртом. Сделав несколько булькающих глотков, он вытер губы рукавом дорогого кафтана и отдышался.

– Обидно мне, Петрило, - сказал обмякшим голосом.
– Боярам, мужам вятшим простить не могу бесчестья или даже слова дерзкого, а тут выскочка, грязь придорожная, тьфу!

Почувствовав перемену в хозяине, Петрило осторожно откашлялся и негромко, но уверенно сказал:

– Блоха, Дмитр Мирошкинич, ловко скачет, да все ж таки под ноготь попадает. Так и Светобору деваться некуда. Прознал я, что недруг твой Твердислав велит Светобору принять веру христианскую. А Светобор, в сельщине выросший, крепко держится за старых богов.

Мыслю, что распря меж ними немалая, и распря та нам на руку:

Захмелевший Дмитр одобрительно кивнул и вяло повел длинной рукой.

Петрило осторожно присел на край широкой лавки.

– Распря - это хорошо, - оживленно сказал боярин.
– Ты наливай меду, Петрило, выпьем, поговорим.

– Благодарю, хозяин: Будь здрав, Дмитр Мирошкинич!

– Распря - это хорошо, - повторил боярин.
– Да только все равно худо мне, Петрило. Эх, кабы воля моя! Обуздал бы я Великий Новгород, как коня ретивого. И вскочил бы я в седло, и погнал того коня, куда душа моя желает. А вздумай он взбрыкнуть - я бы плеткой, плеткой его!