Чтение онлайн

Стоял последний день июля — канун Ламмаса, праздника урожая.

— И будет молодость без старости. И будет красота незапятнанная. И будет здоровье, а болезней не станет. И будет отдых без всякой усталости. И будет сытость, а нужды не станет. И будет почитание, а лиходейства не станет, — возглашал Уильям Эксмью, обращаясь к избранным. Он тщательно готовил речь, чтобы она не обманула ожидания слушателей; похвалил Гаррета Бартона за то, что тот повесил «Восемнадцать постулатов» на двери возле собора Св. Павла; объяснил, что убийство писца тоже обернулось к их общей выгоде: после его неожиданной смерти народ тем охотнее прочтет «Постулаты». — Шлюзы открыты, поток хлынул. Лишь когда будут нанесены все пять ран, наступит день испытаний и отчаяния, день тьмы и мглы, день могучих туч и урагана, день оглушительного шума и рева труб; и мы увидим всё своими глазами. Вот тогда и явится Он во славе, ослепляя сиянием и ублаготворяя своих сторонников и любимцев. Однако на что сейчас устремим мы наши взоры? Предначертанное должно свершиться в церкви Гроба Господня.

Он имел в виду церковь Гроба Господня, что за Ньюгейтской тюрьмой, — самую большую приходскую церковь во всем Лондоне, хотя стояла она вблизи всем известного острога, настолько вонючего и мерзкого, говорили в народе, что даже крысы оттуда бегут. Гнусное узилище отравляло собою всю округу: смрад заползал в проулки, проникал в дома, постоянно грозя сыпным тифом. От зловония ныли кости. Поскольку из тюрьмы нередко доносились вопли узников, ее окрестности прозвали «округой судебного дознания». Ничего удивительного, что ближнюю церковь назвали церковью гроба, да только из этой могилы не суждено было восстать никому!

— Положимся на пословицу: все хорошо, что хорошо кончается, — продолжал Эксмью. — Первые две раны разверзлись с помощью Всемогущего Господа. И теперь, с Его же помощью, займемся третьей. Часовня на славу запылала от рук человечьих. А сейчас воспользуемся вот чем. — Он показал собравшимся манускрипт, озаглавленный «Книга огня для испепеления врагов»; в ней объяснялось, как изготовить balle de fer, [78] который взрывается с чудовищной силой. Надо заполнить полый свинцовый шар порохом, объяснил он, завернуть его в кожу, а потом положить в зарядную камору, где уже ждет запал, отделенный от шара только клином. Достаточно выдернуть клин, и готово — «греческий огонь» охватит всю церковь. А для поджигателя опасности почти никакой. — Вы же знаете, Господь нам всем уготовал вечную жизнь. Мы — первичная материя, созданная в начале сотворения мира. Мы хранимы от всяческого зла. Роберт Рафу, Бог с нами! Согласно Его воле руководство этим делом возлагается на тебя.

Эконом вздохнул и жалобно оглядел собрание, будто просил пощады.

— Мой черед пришел раньше, чем я думал. Прочитав на лице Рафу страх, Уильям Эксмью возликовал. Стало быть, он принял верное решение. После того как избранные разошлись, вместе с Рафу он направился к конюшне; там под присмотром конюхов стояли на привязи их лошади.

— Не волнуйся, Роберт. Бог тебя не оставит. — Он вгляделся в лицо эконома. — Ты спокоен?

— А луна правда сделана из телячьей кожи?

— На таком вопросе зубы обломаешь.

— Да уж, потверже алмаза будет.

— Но и его можно маленько смягчить.

— Что ты хочешь сказать?

— То, что сделано, можно и воротить. Если башмак не по ноге, его не долго и скинуть.

Приманка наживлена, капкан готов; пора отойти в сторонку.

— Всякий, кто избавит меня от этого бремени, станет мне добрым другом. — Рафу даже замер посреди улицы. — Если моя судьба предрешена, я ей покоряюсь, но ведь вере можно послужить разными другими способами. — Теперь он говорил горячо и даже скинул с головы капюшон. — А вот если погибну, выполняя поручение, поднимется большой шум, начнут выяснять причины… Эконом собора Святого Павла — не мелкая сошка, он человек заметный.

— Разумеется.

— Собрание общины, дознание… Все это дело долгое. — Рафу посторонился, пропуская двоих мужчин, тащивших лестницу. — Ты мне дашь знать о своем решении?

— Есть у меня один знакомый паренек, Хэмо его зовут. Простая душа, не умничает, таких Бог любит. Может, он согласится отнести устройство в церковь Гроба Господня и выпустить огонь на волю. Ну, что, полегчало у тебя на душе?

— Еще бы!

— Тогда ты должен с ним переговорить. Встретимся нынче к вечеру, перед заходом солнца.

Эксмью предвидел, что эконом не захочет выполнять опасное поручение. Хотя Рафу и клялся в приверженности идеалам избранных, он был человек робкий и легко падал духом. Короче говоря, еретик, но не мученик. Кроме того, Эксмью решил покончить с Хэмо. Не исключено, что юнец слишком много знает. В последние дни Хэмо стал вызывать большие опасения, особенно когда до Эксмью дошло, что парень ходил к кларкенвельской монахине. Об этом сообщил его давний знакомец, управляющий обители Девы Марии, который за свое рвение получал от Эксмью подарки в виде керамической посуды и отрезов мануфактуры из запасов аббатства. О чем именно толковали Хэмо с монахиней, Эксмью не ведал, но подозревал, что о многом. Оба были порождением тьмы, внебрачными ублюдками; между ними, естественно, возникла тайная взаимная приязнь. Если Хэмо ненароком обмолвился о смерти зубодера, сообщила ли она ему правду? Или он просто жаждал облегчить душу? Говорил ли он с нею об избранных? Дошли ли до него слухи о тайном обществе «Доминус»? От одной этой мысли тело покрывалось горячим едким потом — он быстро стыл и тек ручьями, будто Эксмью вознамерился растаять, как льдинка.

На самом деле Хэмо с монахиней разговаривали очень мало. Им было не до долгих бесед, слишком уж велика была тайна появления на свет каждого из них. Монахиня, знавшая историю Хэмо, попросила у него благословения, чем сильно его изумила. Но прежде чем он смог выдавить хоть слово, она приложила к его губам палец:

— Прошу благословения не уст твоих, а твоего одиночества.

— Откуда ты про меня знаешь? — спросил он в конце концов.

— Я вижу ангела твоей печали. Ты не ведаешь, зачем пришел в этот мир.

— А ты?

— Меня призвали, Хэмо Фулберд.

На некоторое время оба смолкли.

— Есть такое место, называется поле Хокина, — начал Хэмо. — Просто большое голое поле…

— Где ты ходишь и слезы льешь? Там тебя зачали. — Наклонившись, она коснулась рукой его колена. — Некоторые говорят, что Бог создал жизнь по забывчивости или небрежности. Ему, мол, наскучил сотворенный Им мир. Другие твердят, что Он позволил людям расплодиться, чтобы тем самым перехитрить дьявола; так заядлый игрок норовит набрать побольше свинцовых жетонов. Чем больше живых душ, тем труднее лукавому их заарканить.

— Меня, похоже, вот-вот заарканят. Некий Уильям Эксмью…

— Ш-ш-ш. Я про него знаю. — Снова повисло молчание. — У нас в Англии говорят: чтобы смекнуть, что у человека на уме, надо разгадать его замысел. Когда же замысел темен и неясен, обычно говорят: «Не пойму, что у него на уме». Я-то сразу чую. Знаю, что у тебя на уме.

— Откуда? Я сам и то не разберу…

— Не понимаю.

— Ладно, не понимаю, что у меня на уме. Все как мглой застлано.

С этими словами он ушел прочь.

Теперь Эксмью решал его судьбу, прикидывал так и сяк. Если Хэмо удастся поджечь церковь Гроба Господня, его объявят преступником и начнут искать. Если же его схватят на месте, Эксмью свалит вину на монахиню. Раз Хэмо суждено умереть — ничего не поделаешь; как говорится, коль нельзя исправить, лучше вовсе оставить. Чему быть, того не миновать. Потому-то он и позвал эконома посумерничать с Хэмо на бережку Флита. Пусть оба думают, что собрал он их по безотлагательному делу. Так они и подумали.