Чтение онлайн

У нашей героини начинается чахотка, она пишет исповедальные письма своей подруге детства и своему мужу, которое никак не может закончить. Тем временем, муж, который с нее не спускал глаз через своих соглядатаев, однажды, взяв отпуск, оказывается заграницей в том же месте и проникает к ней в окно, но не для того, чтобы вернуть свое, а только для того, чтобы объявить ей, что все знает. Кончается мелодрама тем, что Поленька умирает, а ее предсмертное письмо, уже после ее смерти, получает этот самый старший муж.

Давайте теперь оглянемся на менталитет эпохи, для которой благой вестью, можно сказать, вместо Евангелия, оказываются вот такие литературные вещицы вроде тех, что произвели на свет Дружинин и Григорович в 40-е годы, когда Евангелие уже почти никто не читает. В лучшем случае как-то знакомятся с евангельскими событиями по книге Ренана Vie d’Jesus, «Жизнь Иисуса». Это — для умеренно либеральных, а для ультралиберальных — младогегельянец Давид Штраус, тоже «Жизнь Иисуса».

С 40-х годов начинается как бы погружение внутренней жизни дворянского сословия в литературу. И вот это погружение становится реальней всех других отношений. Это становится центром и средоточием всей внутренней жизни. Поэтому люди начинают жить на страницах литературных произведений, и им буквально становится не до чего.

В этом отношении второй документ эпохи — это «Записки сумасшедшего» Гоголя. Что читает Поприщин? Он читает иностранную хронику. Поприщин читает иностранные газеты, потому что ему уже вбито в голову, что все, что происходит в России, это — вообще какой-то серый призрак, мираж, — и вообще никуда не годится, а вся жизнь начинается на Западе. А чей ученик Поприщин? Поприщин — настоящий сумасшедший; а помните, был один ложный — Чаадаев? Почему у него корень всех бед, что в 988 году Русь приняла христианство из Византии, в Восточном варианте — тбк они называют православие? — поскольку тем самым Россия оказалась вне «великой семьи европейских народов».

И в 40-е годы это несчастное российское общество пыжится поодиночке войти в качестве приемышей если не в семью европейских народов, то хоть по крайней мере в знакомство, что ли, в панибратство, в кумовство с какими-то представителями европейских народов. И это, а не другое, объясняет нам, почему Тургенев живет всю жизнь заграницей. Не ради Полины Виардо! Не та Полина, так другая нашлась бы. Тютчев оба раза, законным браком женат был на немках, не говорящих на русском языке! Но одна была с ним заграницей просто по необходимости — ведь он на дипломатической службе, вторая жена-немка, как миленькая, приехала с ним в Россию, без всяких разговоров! Эта характеристическая черточка сразу различает славянофильство и западничество вживе — Тютчев примыкал к славянофильской группировке.

Итак, людям становится не до молитвы: во главе угла оказывается литературные переживания. Процесс этот очень длительный — и когда бы вы думали, он изживается? В 70-е годы XX-го века! Только при Брежневе — плод позднего ума — начинается, наконец, ревизия того 130-летнего заблуждения. Только при Брежневе менталитет вырабатывает формулировку:энергия нации уходит в свисток. Вот что такое литературщина. [23] (И, наконец, в Литературном институте на Тверском бульваре возникает еще один термин: нетленка — бессмертные произведения литературы и искусства. Так что только в 70-е годы XX-го века что-то сдвинулось...)

Начиная с сороковых годов XIX-го века русское образованное общество получает характерное для эпохи название «читающая публика». Отныне тбк оно будет называться. Литературщина отвлекает людей даже от газет, от сиюминутных, все-таки, сообщений, и погружает целиком в литературный мир.

Одновременно возникает новый жанр, который претендует на роль вождя и знамени — критика, критические статьи. Открываем «Месяц в деревне» Тургенева — что читает этот «широкий в затылке» Беляев? Критические статьи. Люди читают критические статьи, не зная и не интересуясь, на что пишется критика, каков объект критической статьи. Это, между прочим, потом — характернейшая вещь. Этим потом воспользовалась советская педагогика. Вспомним: у Солженицына, «В круге первом», преподавательница не советует читать Льва Толстого — уж хорош или плох Лев Толстой, это другой вопрос, — потому только, что его собственные произведения «только замутняют ясные критические статьи о нем». Вот видите... А тургеневский герой Беляев на вопрос представителя тридцатых годов, почему он читает критической статьи, отвечает: «Их теплый человек писал».

Немного остановимся на самом теплом из тех людей, на «неистовом Виссарионе», Белинском. Белинский видел свой подвиг в том, что считал и заявлял себя отъявленным безбожником. Совершенно сознательно он поднимает богоборческую тему о Христе, и его, так сказать, Символ веры в том, что если бы Христос родился сейчас, то Он был бы самым заурядным человеком (естественно, только человеком, — какое Боговоплощение для Белинского, если он безбожник)! Но Христа он готов допустить как историческую личность, которая имела какое-то влияние в свое время, но если бы Он родился в наше время, то был бы человеком самым заурядным и, главное, как вспоминает Достоевский, «так бы и стушевался перед современной наукой и перед современными двигателями человечества».

Эти «двигатели человечества», перед которыми предстояло стушеваться Иисусу Христу, были тогда (это уже пишет Достоевский) всё французы, а именно: Жорж Занд — ее читать невозможно! Далее: Кабет (Кабе) — уже сейчас его могут знать только специалисты по прошлому веку, — Пьер Леру и только начинавшийся еще тогда, — Прудон. И это Белинский внушает молодому Достоевскому. Когда они все тут познакомились, то Достоевскому, а он 1821 года рождения — 25-26 лет. В 26 лет уже гражданская казнь и каторга.

Уже потом, в 70-е годы (в 1873 году), в «Дневнике писателя» Достоевский сам подводит некоторый итог начала своего поприща и пишет очерк «Старые люди».

Кстати говоря, другой такой же деятель, не названный (предположительно В.П. Боткин), видимо, тогда еще здравствовавший, говорит: «Нет, Христос бы примкнул к революционному движению и пошел бы за ним». Это нам еще пригодится, когда «доберемся» до Льва Толстого, который свои «религиозные» темы взял далеко не с потолка, а из тех же 40-х годов, когда писатель только-только формировался. Лев Толстой 1928 года рождения, то есть в 1848-1849-м годах ему как раз 20-21 год.

В это же время возникает кружок Петрашевского — 1842-1843-й годы. Чем кончилось с петрашевцами, вы, конечно, знаете, — это была, пока что, одна болтология. Хотя они и замышляли поджечь Петербург с четырех сторон, но не было ни поджигателей, ни пироксилина, т.е. организации как таковой не было. Для императора Николая I вся эта гражданская казнь была, в основном, острастка — прощены-то они были заранее, — но объявить было приказано только на эшафоте, просто для того, чтобы другим неповадно было. А Достоевскому в качестве личного преступления вменялось только то, что он читал вслух и пропагандировал «Письмо Белинского к Гоголю», совершенно бездарную словесную пачкотню, которая сейчас вряд ли кого-то могла бы увлечь, а тогда, поверьте, увлекала.

Дальше мы с вами вынуждены будем повторить некоторые известные вещи. Мы помним, что, начиная с казни декабристов, с 1826 года, быть в оппозиции считалось нравственным долгом. И в этом смысле, «декабристы разбудили» не одного Герцена, а всю читающую публику России. Для всех стало неприличным быть верным слугой трона. Такие люди назывались «лакеями», например, князь Вяземский. Верноподданным, не стыдясь, мог себя назвать только дворовый человек или бывший крепостной. Жуковскому еще прощалось, как романтику, что он — воспитатель наследника. А вот уже князю Вяземскому, что он — товарищ министра просвещения, не прощалось. Кого мы можем еще назвать? Бывший крепостной — это Михаил Петрович Погодин, издатель «Москвитянина», профессор Московского университета. Вот ему прощалось, потому что, дескать, из крепостных крестьян, выкупленный, — куда ему до нас.