Чтение онлайн

Тем более что Клеопатра — идеальный партнер, несравненно лучший, чем та актриска, которую он когда-то посадил в носилки и таскал за своим войском. Только Антоний, на свою беду, не видит, что Клеопатра, действительно прекрасный игрок, на сей раз играет всерьез. И прячет от него свою игру — настоящую. Ибо за той игрой, которую она предлагает римлянину, скрывается другая. Обманчивая видимость маскирует истину: царица отчаянно нуждается в нем, Антонии.

Гораздо больше, чем нуждалась в Цезаре, единственном мужчине, которого по-настоящему любила, — потому что ее юность уже иссякла в изнуряющей игре, она это чувствует. И сейчас факты таковы, что ей нужен этот мужчина, этот — и никакой другой. Нужен в ее постели, на границах ее царства, на укреплениях ее города; нужен для ее страны, для ее будущего, для будущего ее сына, для ее подданных, для ее легенды. Она сама не знает, как произошло, что Антоний стал образом из ее снов, формой ее жизни. Она, конечно, зашла слишком далеко. Но ей ли, претендующей на имя Неподражаемой, бояться излишеств?

А он, Антоний, по-прежнему ничего не замечает (или, скорее, позволяет себе потеряться в этом нагромождении обманок), он согласен на все, лишь бы вино было превосходным, а мясо — приготовленным по его вкусу, лишь бы царица блистала красотой и играла изысканная музыка. И он, словно грек (и ощущая себя греком), мгновение за мгновением перебирает четки жизни, смакует свою радость, грезит. Ведь он Неподражаемый, так сказала Клеопатра, и член братства «неподражаемых», находящегося под двойным покровительством их с царицей любимых богов — Исиды и Диониса. Почему же, в конце концов, он должен отказываться от подобных удовольствий? Если они могут сделать его ночи менее тягостными…

И царица, вечер за вечером, грезит вместе с ним. Твое имя, шепчет она, облетит весь земной круг, ты будешь перешагивать через океаны, придавать форму Вселенной ударами твоего меча, ты построишь на море города из кораблей, и из твоего плаща дождем золотых монет посыпятся острова и континенты…

Она, царица, непрерывно обволакивает его своими речами, не перестает грезить наяву и смеяться; и он тоже грезит, и смеется, и говорит ей в тон, что их звезды суть близнецы, что их судьбы будут подобными одна другой — бесподобными…

Она снова смеется в ответ на его слова, хотя знает, что на самом деле их звезды вовсе не следуют одним и тем же курсом: у нее — слишком много сил и амбиций, у Антония — эта тайная вялость, слабость. Но что ей остается делать: разве у нее есть возможность выбора, есть время?

Значит, надо играть, как всегда. Положиться на искусство, которым она владеет в совершенстве: умение быть обаятельной, устраивать праздники, иллюминации, маленькие фарсы, сюрпризы; и еще — на силу иллюзии.

Великолепная декорация, воздвигнутая перед лицом небытия. Но, чтобы удержать римлянина, она не нашла ничего другого — пока не нашла.

И потом, нужно положиться на естественный ход вещей. Ибо у нее, Клеопатры, есть по крайней мере одно преимущество перед Антонием: даже если бы он был самым легкомысленным из мужчин, все равно рано или поздно он, как и все, попадет (она это знает) в ловушку серьезности.

А пока они должны были оставаться на высоте того вызова, который бросили миру. И пускались во все более рискованные похождения.

Античные историки, которых эти выходки одновременно отталкивали и привлекали, с удовольствием составляли перечни того, что они называли ночными оргиями, феноменальными пьянками, глупыми бравадами, бесчисленными детскими шалостями и скандалами. К этому каталогу следует подходить с большой осторожностью: по большей части он был продиктован злобным воображением Октавиана и всех тех, кто вслед за ним возмущался дерзостью «неподражаемых». Хроникеры старались собрать в одном месте все сведения о подобных безобразиях, не заботясь о хронологической последовательности, с единственной целью — убедить потомков в безволии Антония и, главное, очернить Клеопатру.

Тем не менее очевидно, что некоторые экстравагантные выходки, отнесенные античными историками к первым месяцам романа Антония и Клеопатры, на самом деле имели место гораздо позже, в момент, когда эти двое уже порвали все связи с реальным миром и, непрерывно устраивая разнообразные провокации, пытались отвлечься от мыслей о своем будущем.

Часть таких историй носит легендарный характер: рассказывают, например, будто Антоний однажды устроил для царицы особенно дорогостоящий праздник. В конце этого пиршества (поскольку у «неподражаемых» было правило, в соответствии с которым каждый из них всегда старался казаться еще более неподражаемым, чем другие) Антоний побился с Клеопатрой об заклад, что она не сможет промотать за время одного ужина больше денег, чем он. Согласно традиции, Клеопатра ответила на вызов мгновенно: она потребовала, чтобы ей принесли кубок с уксусом. Антоний так и не понял, что она собирается делать, до того момента, когда Клеопатра, как говорят, сорвала со своей шеи огромную жемчужину — именно такие Цезарь обожал дарить своим любовницам, — бросила ее в уксус, подождала, пока драгоценность растворится, и протянула кубок возлюбленному.

Это одна из самых знаменитых страниц истории Золотого города, и одновременно самая лживая: ни один ювелир никогда не видал, чтобы жемчужина превратилась в порошок под воздействием ложки маринада. Однако анекдот, хотя и неправдоподобен, весьма красноречив: он показывает, как сильно Клеопатра потрясла своих современников (одновременно оттолкнув их и очаровав) уже одним тем, что основала свой кружок, — потрясла гораздо больше, чем в те времена, когда жила в Риме и они приходили клевать крошки с ее руки, а потом называли ее презрительной кличкой «Египтянка».

Может быть, она вообще придумала эту штуку с «неподражаемыми» лишь для того, чтобы взять реванш над теми, кто тогда глумился над ней. И все же в период, о котором мы говорим, ее бравада еще не перешла в систематическую провокацию, обращенную к римскому миру; и если мы проанализируем самые надежные источники (в первую очередь Плутарха, получавшего информацию от лучшего друга своего деда — Филота, врача, который в ту зиму учился в Александрии), то поймем, что Клеопатра не только не стремилась любой ценой погубить Антония, как настойчиво повторяют античные авторы, а наоборот, подчинялась (и приближенных заставляла подчиняться) малейшим прихотям своего возлюбленного.

Например, никогда не было точно известно, в какой час Антоний пожелает обедать. Может быть, после возвращения из очередного храма (он иногда проводил там целые дни, обутый в такие же белые сандалии, какие носили греческие жрецы) он захочет сразу сесть за стол. А может, сперва будет много часов подряд пить вино или вести нескончаемые философские беседы. Но, в любом случае, как только Антоний проголодается, он потребует, чтобы его накормили немедленно — и чтобы мясо было приготовлено в точности по его вкусу.

Филот чувствовал себя настолько своим человеком во дворце, что мог заглянуть на кухни или прогуляться поблизости от обеденной залы. Как-то он узнал, что вечером будет прием на двенадцать человек (несомненно, речь идет о собрании «неподражаемых»). Подстрекаемый любопытством — чего только не болтали в городе об этом кружке, основанном царицей, — Филот проник на кухню и увидел множество рабов, которые суетились вокруг гигантской жаровни, переворачивая вертела: он насчитал не меньше восьми кабаньих туш. Филот вытаращил глаза и спросил у повара, что происходит. Тот объяснил, что готовит столь обильную пищу каждодневно — с тех пор, как Антоний поселился во дворце: поскольку римлянину не нравится пережаренное мясо, царица приказала, в соответствии с точными кулинарными расчетами, насаживать на вертела одну за другой восемь цельных туш, так, чтобы в любой момент можно было отрезать кусок, который нравится Антонию, и чтобы мясо оказалось приготовленным совершенно по его вкусу.

Смысл этого анекдота понятен: капризничала не Клеопатра, а Антоний; царица же, вместо того чтобы варить в отдаленных покоях дворца бог весть какой любовный напиток, муштровала своих слуг, приучая их исполнять все, даже самые вздорные желания ее возлюбленного. Чтобы удержать его в Александрии, она не нуждалась в приворотных зельях: для этого достаточно было потворствовать его прихотям.

Из сказанного вовсе не следует, что Клеопатра, в период своей второй связи, отбросила всякий политический расчет. Напротив, она собиралась сделать из Антония преемника Цезаря, гаранта политической независимости и территориальной целостности ее государства. И добиваясь от слуг, чтобы по первому требованию Антоний получал свое сочное филе кабана, царица не забывала говорить с ним самим — в постели или за столом — обо всех вещах, которые могли бы подогреть в нем желание стать завоевателем еще более блистательным, чем Александр, еще более гениальным, чем Цезарь: о том, сколько новых континентов откроется перед ним, как только он разобьет парфянский заслон, за пустынями и степями… А потом он станет владыкой не только чудес пространства, но и чудес времени; войдет в легенду — и она, конечно, вместе с ним, ибо они вместе осуществят (не правда ли?) эту мечту, один с помощью другого, один ради другого; они останутся в бесконечности веков, объединенные одним желанием — неслыханным, таким, которое невозможно воспроизвести, которое останется неподражаемым навсегда.