Чтение онлайн

Она родилась в 69 году до н. э. и была второй из трех дочерей. Потом на свет появились два ее брата, с каждым из которых Клеопатра в дальнейшем пробудет в недолгом браке. И хотя родиться Птолемеем никогда не было безопасным делом, I век до н. э. можно назвать наихудшим для этого временем. Все пятеро наследников трона умрут насильственной смертью. Из них только Клеопатре удастся самой избрать способ своего ухода, серьезное достижение и, по римским меркам, весомый знак отличия. Сам факт того, что она была все еще жива, когда в Египет прибыл Цезарь, говорит о силе ее характера. Она однозначно готовилась к борьбе с царствующим братом в течение как минимум года, особенно энергично в последние несколько месяцев и почти круглосуточно в последние недели лета. Не менее показательно, что она пережила своих братьев и сестер на десятилетия. Ни один из ее братьев не дожил до совершеннолетия.

О ее матери до нас не дошло ни полслова [26]. Она исчезла со сцены в раннем детстве Клеопатры и умерла, когда дочери еще не исполнилось двенадцати. Неясно, знала ли о ней дочь больше, чем знаем сегодня мы. Похоже, то была редкая женщина из рода Птолемеев, уклонившаяся от роли в семейной мелодраме [33] . Клеопатра V Трифена, будучи на несколько десятков лет моложе Авлета, своего родного либо единокровного брата, вышла за него замуж вскоре после его восхождения на трон. Тот факт, что родная тетя оспаривала право Авлета царствовать – она даже поехала в Рим, чтобы завести против него дело, – не особо важен, если учесть динамику семейных отношений [34] . Он может, однако, немало поведать о ее политических инстинктах. Многие считали, что Авлета больше интересовало искусство, нежели управление государством. Несмотря на двадцать два года (с коротким перерывом) у руля, его запомнят как фараона, который играл на флейте, пока египетский корабль шел ко дну.

Нам почти ничего не известно о детстве Цезаря, но Клеопатра шествует и дальше его: о ее детстве мы не знаем ничего вообще. И даже если бы место, где она провела свои ранние годы, не покоилось бы сегодня на дне моря под шестиметровой толщей воды и даже если бы александрийский климат был не так жесток к древним папирусам, вряд ли мы знали бы больше. Детство не очень хорошо продавалось в античном мире, где первую скрипку играли рок и происхождение. Главные герои обычно появлялись на сцене уже полностью сформированными. Можно с большой долей вероятности предположить, что Клеопатра родилась во дворце в Александрии; что ее нянчила кормилица; что специальная служанка разжевывала первые кусочки твердой пищи, прежде чем положить их ей в беззубый ротик; что ничто не могло коснуться ее губ, если не прошло проверку на наличие яда; что в друзьях у нее числилась стайка высокородных детей, звавшихся «сводными братьями и сестрами» и обреченных стать царским окружением. Даже когда она носилась по колоннадам дворца, пролетая мимо фонтанов и прудов, буйных рощ и зоопарка – ранние Птолемеи держали у себя жирафов, носорогов, медведей и 14-метрового питона [27], – ее окружала свита. С младых ногтей она прекрасно себя чувствовала в обществе политиков, послов и ученых, легко общалась с государственными служащими в пурпурных плащах. Играла с терракотовыми куклами, и кукольными домиками, и крошечными мебельными гарнитурами, игральными костями, деревянными лошадками и ручными мышками, но нам никогда не угадать, что именно она делала со своими куклами, например, устраивала ли между ними игрушечные сражения, как Индира Ганди.

Вместе со старшей сестрой Клеопатру готовили к трону: Птолемеи всегда имели в виду любую случайность. Она регулярно совершала поездки вверх по Нилу, в родовой дворец, построенный в гавани Мемфиса, для участия в традиционных египетских религиозных празднествах – тщательно отрепетированных, помпезных процессиях с участием членов семьи, советников и слуг. Расположенный в 120 километрах вверх по реке Мемфис считался священным городом и управлялся жрецами. Принято полагать, что главным его делом была смерть [28]. Под центральной частью города тянулись длинные тоннели, забитые мумиями животных. Сюда стремились пилигримы, чтобы задобрить богов и запастись миниатюрными мумифицированными ястребами и крокодилами, которым они будут поклоняться дома. Для особых случаев Клеопатру наряжали в парадные одежды, хотя пока еще не в традиционную египетскую корону из перьев, солнечного диска и рогов коровы. С раннего возраста она получала самое лучшее образование, какое только было доступно в эллинистическом мире, училась у светлейших ученых голов в не имеющем себе равных, величайшем образовательном учреждении своего времени: Александрийская библиотека с прилегавшим мусейоном удобно располагались прямо у нее во дворе. Известнейшие философы были ее учителями, светила науки – ее врачами. Ей не приходилось далеко ходить за целебным снадобьем, красивой речью, механической игрушкой или географической картой [29].

Она была, скорее всего, образованна гораздо лучше своего отца – воспитанного за границей, в Малой Азии, – но в чисто греческих традициях, почти так же, как Цезарь, наставник которого учился в Александрии. Основной упор делался на литературу. Буквы в греческом мире значили очень много, к тому же они использовались еще и как цифры, и как нотные знаки. Сначала Клеопатра училась читать, распевая греческий алфавит, потом – находя буквы, вырезанные учителем на узкой деревянной дощечке. Прилежный ученик далее практиковался в письме длинными рядами по горизонтали, затем по вертикали, в обратном порядке, по парам с обоих концов алфавита, прописными и снова строчными. Когда Клеопатра «доросла» до слогов, перед ней выстраивались шеренги малопонятных, непроизносимых слов – одно другого нелепее. За ними шли косяки не менее бессмысленных эзотерических рифм: видимо, считалось, что, если ученик сможет расшифровать это, он сможет расшифровать что угодно. Потом наступало время максим и поэзии, взятых из легенд и мифов. Ученик должен был сначала пересказать басню Эзопа своими словами, в простейшей форме, а после – в высокопарном стиле. Далее переходили к более сложным перевоплощениям. Она могла писать от имени Ахилла, находящегося на краю гибели, или переделывать сюжет из Еврипида. Занятия не были легкими. Образование было серьезным делом, включавшим постоянные повторения, бесконечные правила, занимавшим долгие часы. Не было такой штуки, как выходные: учиться надлежало каждый день, кроме праздников, которых, слава богам, в Александрии хватало. Дважды в месяц все замирало благодаря Аполлону. Дисциплина была жестокой. «У ученика уши на спине – во время порки он слушает», – гласит древний папирус [30]. Драматург Менандр добавил этому изречению причинно-следственного звучания: «Кого не били, того не научили». Многие поколения школьников послушно царапали эту фразу костяными стилусами по деревянным табличкам, покрытым темным воском.

Еще до перехода к предложениям у не умевшей пока читать Клеопатры начался роман с Гомером. «Гомер был не человек, но бог», – красовалось на одной из ранних ученических табличек, вместе с первыми песнями Илиады. Ни один другой текст не пропитывал собой так сильно мир, в котором она жила. В век, помешанный на истории и чутко настроенный на славные подвиги, труд Гомера был настольной книгой, настоящей Библией. Гомер считался главой поэтов [31], 15 693 строки его поэм составляли духовный, политический, исторический и религиозный контекст эпохи, служили списком великих деяний и руководящих принципов, интеллектуальным мерилом и моральным компасом. Образованный человек цитировал Гомера, перефразировал его стихи, ссылался на них. Как заметил современник, «с самого раннего возраста младенческое состояние умов только начинающих учиться детей вскармливается наставничеством Гомера, и мы едва ли не с пеленок питаем свои души его словами, как материнским молоком» [35] [32]. Справедливо будет отнести сказанное к детям, подобным Клеопатре. Александр Македонский, как говорили, всегда имел под подушкой свиток Гомера; любой благовоспитанный грек, включая будущую царицу, мог наизусть цитировать из Илиады и Одиссеи. Первая была популярнее у египтян в век Клеопатры – видимо, этот сюжет казался более актуальным в неспокойные времена, – однако уже в раннем детстве она знала теоретически то, что в двадцать один год постигла эмпирически: бывают дни, когда ты готов начать войну, и бывают дни, когда надо просто вернуться домой.

Начальное образование внедрялось с перечнем имен богов, героев, рек. Далее следовали более утонченные задания. Какую песню пели сирены? Была ли Пенелопа безгрешна? Кто мать у Гектора? Запутанные родственные связи небожителей, должно быть, не вызывали затруднений у царевны из рода Птолемеев, рядом с генеалогией которых бледнели даже истории олимпийских богов. К тому же генеалогии пересекались, граница между человеческим и божественным для Клеопатры была размыта. (Школьные уроки тоже смешивались с прошлым ее семьи при изучении жизни Александра, другого неизбежного героя школьной скамьи. Клеопатра наверняка знала его историю вдоль и поперек, как знала о каждом поступке своих предков Птолемеев.) Первые вопросы были шаблонными, юный ум – цепким. Упор делался на зубрежку. Какой бог кому помогал? По какому маршруту двигался Одиссей? Вот примерно чем, скорее всего, была набита головка маленькой Клеопатры, тогда именно это принималось за эрудицию. В царское окружение входили философы, риторы и математики, бывшие одновременно менторами и слугами, интеллектуальными компаньонами и доверенными советниками.

За недосягаемым Гомером шествовала обширная толпа писателей. Естественно, все любили жизнерадостные пьесы Менандра, хотя со временем популярность его упала. Клеопатра знала басни Эзопа, знала Геродота и Фукидида. Поэзии она читала больше, чем прозы, хотя вполне вероятно, что ей были знакомы тексты, которые сегодня мы называем Книга Экклезиаста и Первая книга Маккавейская. Среди трагиков первенство принадлежало Еврипиду, отвечавшему историческому моменту – с его сонмом коварных женщин, неустанно и трудолюбиво ткущих вокруг себя паутину козней. Многие сцены она, несомненно, знала наизусть. Эсхил и Софокл, Гесиод, Пиндар и Сафо – всех их читала Клеопатра и другие благородные девочки из ее окружения. Для нее, как и для Цезаря, мало значения имело все негреческое. Возможно, даже историю Египта она изучала по трем греческим текстам. Немного арифметики, геометрии, музыки, астрологии и астрономии (два последних пункта – совсем по верхам) шло «гарниром» к «главному блюду» – словесности. Клеопатра знала разницу между звездой и созвездием и, может быть, могла сыграть на лире, но все это считалось вторичным. Даже Евклид не смог бы ответить ученику, если бы тот спросил его, зачем в дальнейшем ему может пригодиться геометрия.

Ни с одним из текстов Клеопатра не знакомилась в уединении. Она читала вслух или ей читали учителя либо слуги. Чтение про себя было не очень распространено, ни на публике, ни самостоятельно. (Свиток папируса из двадцати листов был громоздким и хрупким. Читать обычно приходилось с помощью обеих рук, правой держа свиток и левой скатывая прочитанную часть.) Один или несколько грамматиков помогали ей разбирать первые предложения, непростая задача – иметь дело с языком, на котором пишут без пробелов, абзацев и какой-либо пунктуации. Недаром умение читать с листа считалось серьезным достижением, тем более что делать это надлежало с блеском и экспрессией, четкой артикуляцией и впечатляющими жестами. Лет в тринадцать-четырнадцать Клеопатра начала изучать риторику и искусство публичных выступлений – вместе с философией, важнейшим и сильнейшим из искусств, что ярко продемонстрировал наставник ее брата в истории с Помпеем. Феодот, кстати, мог в какое-то время быть и наставником царевны.

Учителя риторики творили настоящие чудеса. Хотя девочек это касалось в меньшей степени, общество, в котором жила наша героиня, возводило мастерство владения словом в культ, умение строить веские аргументы и тонкое искусство убеждения и опровержения ценились очень высоко. Пышные речи произносились с использованием особых слов и жестов и выглядели чем-то средним между поэтическими чтениями и парламентскими дебатами. Клеопатра училась мыслить ясно, говорить артистично, двигаться изящно. Можно предположить, что форма главенствовала над содержанием, ведь «если краса человека – дарование, то цвет самого дарования – красноречие», – считал Цицерон [36] [33]. Высоко подняв голову, сверкая глазами и правильно интонируя, она шлифовала свое мастерство в надгробной речи, в обвинительной речи, в сравнении. Она училась кратко и энергично, призывая в помощники юмор и аллюзии, высказываться на разные щекотливые темы: почему Купидона изображают крылатым мальчиком с луком и стрелами? Где лучше жить – в деревне или в городе? Правит ли миром Провидение? Что бы ты сказала, если бы была Медеей, собирающейся убить собственных детей? Вопросы были одинаковыми, но ответы могли разниться. Некоторые из них – например, «справедливо ли будет убить свою мать, если она убила твоего отца?» – возможно, воспринимались в доме Клеопатры иначе, чем где-нибудь еще. И, несмотря на некоторую шаблонность, история быстро начала втираться в процесс обучения. Вскоре ученики станут спорить, должен ли был Цезарь наказать Феодота, того самого, который стоял за разработкой операции «Мертвец не укусит». Было ли убийство Помпея на самом деле на руку Цезарю? А что там с вопросом чести? Стоило ли Цезарю убить советника Птолемея, чтобы отомстить за Помпея, или это означало бы, что Помпей не заслуживал смерти? Насколько мудрым шагом стало бы начать тогда войну с Египтом? [34]

Аргументы нужно было преподносить совершенно определенным образом. Клеопатру инструктировали, как дышать и работать с голосом, где делать паузу, когда жестикулировать, куда шагать. Ей предписывалось держаться прямо. Не ломать пальцы. Если «исходный человеческий материал» не имел дефектов, такое образование могло гарантированно вылепить из него страстного, убедительного оратора, а заодно выработать у него обыкновение демонстрировать свой быстрый ум и острый язык в обществе и в суде. Как позже писал один ритор: «Великого труда, непрерывного учения, многих опытов, совершенного благоразумия и здравого рассудка требует наука Красноречия». (У того же автора в другом месте читаем, что этот изнурительный труд если бы не использовался в суде, то походил бы «только на выставку театральной ловкости и на неистовый крик» [35].)