Чтение онлайн

– Неужели? – полюбопытствовал я.

– Возьмем, к примеру, этого юношу, – указал ручкой на соседнюю койку Меносмаль.

Посмотрев в указанном направлении, я увидел, что доктор имел в виду Фабиана. Мой друг приветливо помахал мне сломанной рукой, на которой болтались лохмотья омертвевшей кожи. Когда он улыбнулся, я заметил, что из уголков рта и ноздрей стекают тонкие струйки крови. На Фабиане был зеленый хирургический халат с открытой спиной. – Его вчера выбросило на берег. Он ничего не помнит, – пояснил доктор. – Совсем ничего. Забыл даже собственное имя. А теперь они вместе с еще одной женщиной неожиданно решили, что он ее сын, а она – его мать.

Возле Фабиана находилась стройная темноволосая женщина лет сорока пяти. У нее были такие же удивительные зеленые глаза, как и у Фабиана. Она подошла ко мне, чтобы поздороваться за руку, и я почувствовал исходящий от ее кожи приятный аромат свежих персиков.

– Конечно, это смешно, – сказал Меносмаль, понизив голос, когда женщина вернулась к кровати Фабиана. – Это одна из моих самых давних пациенток. Она здесь почти с первых дней существования клиники. Но раньше она ничего не говорила мне о том, что у нее есть сын. Наверное, ей просто хочется в это верить.

Напрягая зрение, чтобы разглядеть стоящую справа от меня кровать, я увидел, что женщина одной рукой гладит Фабиана по волосам, а второй протирает ему лицо смоченной в спирте ваткой. Фабиан смотрел на нее, и лицо его светилось улыбкой.

– Однако я должен признаться, – вновь заговорил Меносмаль, – что в этом заблуждении они пребывают оба. Причем само заблуждение, пожалуй, самое сильное из всех, которые мне доводилось наблюдать. Эта женщина убеждена в том, что он – ее сын.

В следующее мгновение и Фабиан, и его мать приветственно помахали мне с таким видом, будто позировали перед фотообъективом во время какого-нибудь пикника. Затем, не переставая улыбаться, вновь повернулись лицом друг к другу.

– И все же, если это доставляет им радость, – продолжил доктор, – пусть они верят в свое родство до тех пор, пока не узнают истину.

– А вы необычный доктор, – произнес я.

– А вы необычный пациент, – ответил Меносмаль. – Мне приходилось сталкиваться с самыми экстраординарными случаями, но еще никто не заявлял, что придумал меня. Это действительно нечто из ряда вон выходящее.

Мы почти в унисон рассмеялись.

– Вас не затруднит объяснить мне кое-что? – попросил я.

– Попытаюсь помочь вам.

– Почему я остаюсь недвижим? Это из-за того, что я все еще сплю?

Мой собеседник огляделся по сторонам, неожиданно проявляя нервозность.

– Признайтесь, ведь это так, – настаивал я. Меносмаль засунул ручку в нагрудный карман и принялся что-то насвистывать.

– Мне пора идти, – сообщил он.

– Я вас понял. Я-то знаю, что придумал вас, – сказал я.

– А вы сообразительный юноша, – похвалил меня Меносмаль и, прищелкнув пальцами, превратился в морскую птицу олушу.

Когда спустя некоторое время я снова открыл глаза, меня ослепил сильный желтый свет, и я тотчас зажмурился. Ладно, сосредоточим внимание на окружающих звуках. До слуха донеслись приглушенное гудение кондиционера, негромкий шелест газетных страниц и цоканье женских каблучков по твердому полу. Я пошевелился на холодных чистых простынях и обнаружил, что, хотя прекрасно ощущаю свое тело, двигать правой рукой все равно не могу. У меня побаливал локоть, но, надо полагать, боль еще заявит о себе с полной силой.

– Он проснулся? Видел? Он пошевелился, – донесся до меня голос стой стороны, где недавно процокали каблучки. Мать.

Газета с шорохом опустилась.

– Смотри не разбуди его, – произнес голос отца.

– Он пробыл без сознания двое суток. Нам непременно следует выяснить, что случилось.

Двое суток? Что я делал целых двое суток? Или в моем воображении повторяются некие события? Не открывая глаз, я попытался представить себе случившееся. Потому что знал: когда я их открою, времени на раздумья у меня не будет. Путаные воспоминания начали постепенно возвращаться ко мне, и я ощутил некую шаловливую радость от того, что мы сделали. Мне не терпелось увидеть Фабиана, помириться с ним, приступить к обсуждению версий наших с ним приключений, достойных предания гласности. Но прежде чем гордиться собой, предстояло пройти через горнило самоуничижения: виновато отводить в сторону взгляд, мямлить слова извинения, пытаться загладить вину. Однако как бы сильно мне ни хотелось притворяться спящим, чтобы родительское терпение наконец лопнуло, уходить они, судя по всему, не собирались. Поэтому я глубоко вздохнул, приготовясь к шквалу вопросов – Ты что же наделал? Да как ты мог солгать нам? Какая собака пробежала между тобой и Фабианом! – и открыл глаза.

Сквозь жалюзи проникал маслянисто-желтый свет, освещая выстеленный серым линолеумом пол и белесые стены. В углу, под самым потолком, напротив моей кровати был установлен старенький телевизор. Отец в мятом пиджаке сидел прямо под ним на легком алюминиевом стуле, раскрыв на коленях газету. Мать в темно-синем костюме стояла на другом конце палаты. Взгляд ее был устремлен на круглое окошко в деревянной двери. Услышав, как я ворочаюсь в постели, она моментально повернулась ко мне на каблуках-шпильках.

– Анти! – воскликнула она, шагнув к моей кровати. – Анти!

– Где я?

– В больнице в Гуаякиле, – ответил отец. – Ты разве не помнишь? Ты ведь болтал без умолку, когда мы приехали к тебе. Хотя из твоих слов ничего нельзя было разобрать. Кто такая Салли?

– Не приставай к нему, – остановила его мать. – Мы еще успеем это обсудить.

Я не без усилий приподнялся в постели.

– Знаешь, ты все-таки счастливчик, тебе крупно повезло, – заметил отец, складывая газету и вставая. – Ты оказался довольно далеко от зоны боевых действий. В районе Кордильера дель Кондор снова были перестрелки. На этой неделе сообщили о пятнадцати убитых. Привезенных оттуда раненых разместили как раз в этой больнице. – Для убедительности отец ткнул пальцем в какую-то газетную статью. – Но, видимо, в других палатах, не таких роскошных, как эта, – усмехнулся он.

– Я тебя умоляю, – произнесла мать и легонько отодвинула отца в сторону. – Анти, дорогой, как ты себя чувствуешь?

Недовольно поморщившись, отец отошел и занял место по другую сторону моей кровати.

– Послушайте, прежде чем вы оба что-то сейчас скажете, – начал я. – Прежде всего позвольте сказать мне, что я прошу у вас прощения. Вы наверняка ужасно на меня сердитесь, но если вы позволите объяснить вам, почему мы это сделали, то…

– Мы не сердимся, – заверила меня мать и приятно пахнущей рукой убрала прядь волос с моего лба. – Мы не сердимся на тебя, Анти. Но мы узнали очень плохую новость.

К сожалению, это был уже не очередной сон.

Его тело раз за разом швыряло приливом на основание утеса, и в конечном итоге Фабиана нашли плавающим лицом вниз. Он ногой зацепился за камень прямо под красной часовенкой в память погибшему серфингисту. Отнюдь не те подробности, какие мне следовало бы узнать, но я все равно их узнал. Я не раз представлял себе, что на скале вполне мог появиться еще один памятник, и тот, кто возлагает цветы и зажигает свечи в память о незадачливом любителе серфинга, теперь делает то же самое и в память о Фабиане. Хочется надеяться, что я прав, что так оно и есть.