Чтение онлайн

Гриди и бояре за столами дружно засмеялись: этому преданию и правда было лет сто, все знали его с детства, но рады были услышать его снова, особенно когда его не бабка рассказывает внучатам, а сам князь, сокол русский, каким-то залетным немцам.

– Вот вам наша дань, мол, другой не будет! Ну, они посмотрели мечи, макушки свои бритые почесали, – закончил Святослав. – Пришли обратно к хакан-беку своему и говорят: недобрую дань нам предлагали, мы было добыли ее мечами, острыми с одной стороны, а у них мечи острые с двух сторон. Кабы не вышло так, что иные земли будут русам дань платить, а то и сами мы. И ведь не соврали. Уж сколько земель нам платит дань. Придет время – и с хазар спросим. Недаром же, говорят, Аскольд, как с данью кагановой развязался, себя приказал каганом звать… К вам даже, к франкам, послов отправлял ради дружбы. Только у нас не ведают, чем то посольство кончилось.

– Едва ли короли франков признали за ним этот титул, – заметил Рихер. – Были известны лишь два кагана: хазарский и аварский. Я ничего не знаю об этом деле, но не удивился бы, если бы этих людей сочли просто… лазутчиками.

Между гридями тем временем завязался привычный разговор о преимуществах хазарского изогнутого меча в конном бою и русского прямого – в пешем; Святослав сам увлекся, и немцам не сразу удалось вернуть его к разговору о путях в Хазарию.

– Платили хазарам дань северяне и радимичи, но их родич мой Олег под свою руку взял, – рассказывал им Святослав. – Остались у них вятичи и из северян кое-кто. При Олеге торговали кияне с хазарами через Десну, Оку и Дон. Я еще ребенком застал людей, кто ездил и в Саркел, и в Каршу, и в Таматарху. Но Олег с хазарами насмерть рассорился. Его войско на Хазарское море ходило, сарацин воевать, а на возвратном пути напали на них хазары, близ Итиля, добычу хотели отнять. И погиб тогда Грим, Олегов сын. После того из Хольмгарда ходило войско на Хазарскую реку, разорили волок, и с тех пор ближние вятичи уже дани не платят, но и торга на том пути больше нет.

– Но тот путь возможен… чтобы проехать? – спросил Гримальд.

Аббат и диакон Теодор не ели мяса, а налегали на пироги и каши – в долгой дороге соскучились по хорошо приготовленной пище. Попробовав хвойного пива на молодых побегах сосны, Теодор скривился и вступил в беседу с Хрольвом Стрелком о способах его варки; так увлекся, что про хазар совсем позабыл.

– По Десне путь открыт, до Оки и Упы добраться можно, – ответил Асмунд. – Это вам у черниговцев надо справиться, у Чернонега. Они с вятичами оковскими торг ведут, должны знать. Но как с Упы на Дон выберешься, в степи, там буртасы. Вот эти если налетят, то разобьют, разграбят, и поедете туда же, в Итиль, только с веревкой на шее. Доказывай потом на рабском рынке, что приехал вере учить.

– Через Хольмгард безопаснее выйдет, хоть и дольше, – сказал Вуефаст. – Оттуда в мерю, а оттуда в булгары – с Анундовыми людьми надежно доедете. А в Булгаре искать придется тамошних людей, чтобы ехали в Итиль. Они, булгары, сами-то бохмитской веры, ну да коли поднесете дары хорошие кому надо, не обидят вас авось… По высокой воде от мери лодьи выходят, следующим летом, до осени, и доберетесь до Итиля. У Анунда небось знают, с кем столковаться и почем стоит.

Рихер и Гримальд переглянулись. Не к этой, ближайшей, а к следующей осени можно попасть в сердце Хазарии! Воистину нужно необычайное рвение и необычайная же отвага, да и выносливость, чтобы проделать такой путь и уцелеть!

– А через северян если? – предложил Хрольв. – Через Сейм и Дон?

Опять пошли споры, но немцы, не зная земель и рек, входящих в русские пределы или граничащих с ними, мало что понимали. Однако было видно, что этот разговор занимает русов еще сильнее, чем самих немцев.

– Я вижу, князь, что ты и сам немало думал о путях в Хазарию, – намекнул Рихер.

– Может, и думал. – Святослав не особенно собирался это скрывать. – Мой родич Грим, сын Олега, до сих пор не отомщен по-настоящему. Но если месть эта была отложена на много лет, это не значит, что о ней все забыли. Я еще приду спросить с них за Грима и его дружину… И может быть, уже скоро.

Видя, что этот разговор себя исчерпал, Вуефаст и нашел случай подходящим, чтобы заявить о скорой свадьбе. Русы оживились, чаши и рога снова наполнились, поднялся гомон, и о послах забыли – до того самого часа, когда они, уже в густых сумерках, попросили себе провожатых, чтобы вернуться в Ратные дома. Диакону же Теодору потребовалась и более существенная поддержка: сравнивая разные виды пива и меда, поданные княгиней Прияславой, он так набрался, что едва держался на ногах и пришлось запрячь для него телегу, иначе заснул бы в седле и рухнул под копыта…

– Постельник, дайте постельник какой-нибудь! – голосила Баёна, ворвавшись в «Малфридину избу».

Голос у старшей дочери Жельки был под стать материнскому – с горы на гору слышно. Служанки молодой княгини от удивления встали с мест. С туманного утра они готовили угощения для пира – князь ждал Оттоновых послов. Подавали на столы челядинки-рабыни под присмотром самой княгини, Прияславы, и пожилой ключницы с тиуном. Вольным своим служанкам, дочерям гридей, Прияслава не приказывала ходить в гридницу во время пира. Нечего им делать среди сотни подвыпивших мужчин – дойдет если не до беды, то до обиды. Поэтому, пока шел пир, девушки сидели в избе или на длинном крыльце под навесом, издали слушая шум пира и наблюдая, как гости выходят порой освежиться и облегчиться. Порой прямо возле крыльца, и Селила, тиун, только морщился: боярам и воеводам он не указ, тем более пьяным. Порой кто-то из гуляк замечал на крыльце хорошо одетых девушек и начинал делать им игривые знаки; от слишком настойчивых они всегда могли скрыться в избе.

– Постельник? – повторила Градислава. – Это кто там заснул?

– Да немца в Ратные дома везти! И подушку! Княгиня велела! Там уже запрягают! Давайте любой!

– Это мой! – возмутилась Альрун, видя, что Милова, сестра Баёны, вцепилась в свернутый постельник, лежащий с краю на полатях. – А я на чем буду спать?

– Да вернут его тебе! Немца свезут и вернут, с телегой вместе! В телегу ему подстелить!

– Вот пусть Милова свой дает! А я не буду ждать, пока всех немцев увезут!

– Мой возьми, я с отцом домой пойду, – сказала Правена. – Немцы же все верхом были.

– Да этот так накукарекался… – Баёна захохотала, – на ногах не стоит, бормочет что-то, не разобрать.

Дочерей у Жельки выросло четыре: две старших, Баёна и Огница, уже были давно замужем, две младших, Милова и Живита, еще нет. Старшие со времени замужества занимались своим хозяйством, но в дни больших пиров приходили помогать, убежденные, что без них княгиня не справится. Мужей им, Агмунда и Красена, братья сыскали здесь же, среди своих товарищей в гридьбе.

С постельником и подушкой три девушку вышли во двор, где толпа гридей с хохотом устраивала диакона Теодора в телеге. Поначалу его было разбудили, под руки вывели из гридницы и пытались, усилиями четверых парней, взгромоздить на лошадь, но тот дважды падал в подставленные руки, и решили больше не рисковать. Вывели телегу, на дно положили постельник с подушкой, уложили грузного диакона, и он немедленно заснул.

– Зря ты свой дала, – сказала Правене Альвёр. – Вывернет его еще нашим медом да на твою подушку.

– Тогда пусть на память себе оставит, она старая, – отмахнулась Правена. – Вот ведь развезло человека. Как будто у них в этой… Регинорум-Франкорум и меда не водится.

– Он говорил, почему толстый такой, – сказал им Градимир, брат Градиславы. Скрестив руки на груди, он стоял возле крыльца и усмехался вслед выползающей со двора телеге. Прочие немцы окружали ее верхом, освещая дорогу факелами, Радольв, тоже верхом, указывал дорогу. – Им, монахам, мяса есть нельзя, чтобы того, к бабам не тянуло, а от хлеба и овоща вот так вот разносит горой.