Чтение онлайн

Шура давно ждала это предложение, и ответ у нее был готов. Но теперь она была так далека от этого, что сразу даже не поняла Владимира Петровича. Она почувствовала только, что он может помешать ей сделать то, что она с таким трудом придумала ночью, на что бесповоротно решилась.

— Девочку, Женю!.. Да, да, конечно, возьмем... Только не сейчас... Нет, нет, Володя! только не теперь!.. Сейчас этого нельзя сделать. Подожди, Володя. Может быть, всего два-три дня. Я сама тебе тогда скажу... Только не сейчас... Спасибо тебе, милый мой, хороший...

Голос ее дрожал. Она умоляла его, точно он занес над нею нож.

Стеценко видел, что в ней зародилось что-то новое, большое, непонятное ему, и не стал настаивать.

Она притянула его к себе, прижалась к его груди тесно, тесно, как-будто отдавала всю себя под его защиту, и поцеловала в губы долгим, спокойных поцелуем.

Стеценко быстро оделся, простился и ушел домой, немного встревоженный, но почти уверенный, что через два-три дня получит от Шуры желанный ответ. А она потянулась за ним печально ласковыми глазами, на мгновение увидела себя вместе с ним и своей девочкой в какой-то новой, спокойно-уютной обстановке, но тотчас-же ярко вырисовался образ Шахова и заслонил собою все...

— О, да, раньше я увижусь с тобой... Ты увидишь меня такой, какая я теперь... А я посмотрю, что в тебе осталось еще от моего Женьки, — идеалиста, пылкого, честного, страстного, но безвольного. Я должна видеть тебя, говорить с тобою, чтобы все знать, все понимать... А затем уже я решу, как мне быть дальше. — Глаза Шуры блестели, тонкие губы сжались, а длинные пальцы бессознательно мяли простыню. Она говорила вслух, точно Шахов в самом деле был около нее...

Шура сама вызвала к себе кандидата Колю, в пьяном крещении Женьку, — и предложила ему поехать с нею покутить. Кандидат был в восторге. После первой ночи, проведенной с Шурой, он долго и тщетно добивался ее ласк, и ее желание покутить с ним наедине было для него неожиданной радостью.

Они обедали вместе в загородном ресторане, слушали, как тогда, цыган, а ужинать поехали в город, в гостиницу. И за обедом и в шантане они много пили, и кандидат был уже пьян. Он уже не помнил того, что в гостиницу должен сейчас прийти его приятель Шахов, которого он сам, по желанию Шуры, пригласил сюда, он не хотел ждать ужина и просил, и требовал, и торопил Шуру пойти с ним сейчас же в соседнюю спальную.

Шура медлила, оттягивала всячески время, поминутно глядела на часы и чутко прислушивалась ко всякому шороху в коридоре. Наконец, не в силах больше бороться с настойчивым желанием кандидата, она позволила ему увлечь себя в спальную и раздеть.

Руки его дрожали, он произносил какие-то хриплые, горячие слова, заикался, недоговаривал, целовал каждый открывающийся кусочек ее тела, а она молчала, безучастная, податливая, почти не замечающая того, что с ней делал этот белобрысый юноша, бывший ее первым после Евгения любовником и теперь случайно оказавшийся ее сообщником.

Он долго стоял на коленях, снимая с нее чулки, не в силах оторвать воспаленных сухих губ от ее круглых, влекущих, белых ног, а она уже совершенно обнаженная им, недвижимо стояла у кровати и прислушивалась, не стукнет-ли входная дверь в первую комнату. Она нарочно не заперла ее на ключ и оставила дверь из спальни открытой настежь.

Шумно дыша, порывисто, неровно, кандидат неловко навалился на Шуру и тяжело придавил ее своею широкою грудью. Его длинные, вздрагивающие ладони ползли вверх и вниз по ее телу, щупали бока, спину, плечи, а ненасытные губы, все такие-же сухие и горячие, жадно перебегали с места на место. И весь он, точно слепой щенок под брюхом матери, ежился, извивался всем телом и мычал и сопел, как животное, набросившееся на корм.

Привычным движением тела, Шура легла ровней, шире и передвинула кандидата удобнее.

И механически отдаваясь ему, бессознательно, не думая, как автомат, она напрягала все свое внимание, весь слух, чтобы сквозь сопение и бормотание кандидата услышать, как войдет Шахов. И вдруг ей захотелось, чтобы Шахов вошел именно теперь...

— Что бы он увидел меня, — молилось все ее существо, — вот здесь, на кровати, со своим пьяным товарищем... Чтобы он сразу понял все.

Она молила Бога безумными, богохульными словами, боялась, и надеялась...

Наконец, кандидат отвалился от нее. Точно мешок скатился на сторону, вытянулся бессильный, беспомощный, и только прерывисто, тяжело дышал, как остановленная на всем скаку лошадь.

В тот же момент скрипнула дверь и раздался недоумевающий голос Шахова.

— Пожалуйте!.. Идите прямо сюда...

Шура не узнала своего голоса.

Ничего непонимающий, заинтригованный неожиданностью, Шахов вошел в спальную.

Шура замерла и первое ее движение было закутаться с головой в одеяло. Но она превозмогла себя и, когда он подошел ближе, она осветила комнату электрической лампочкой.

— Послушай, Коля! Объясни мне, пожалуйста, что все это значит? Я, кажется, пришел не во время...

Шахов не узнал и не обратил внимания на лицо Шуры. Но лицо товарища — красное, в пятнах, с бессмысленно уставленными на него глазами, с полуоткрытым ртом, из которого все еще с шумом вылетал воздух, растрепанная прическа и инстинктивные движения руками прикрыть чем-нибудь свое голое тело были так смешны, что Шахов не мог удержаться от смеха.

Он хотел уже отвернуться и выйти, перевел глаза на Шуру и... узнал ее. Смех оборвался странным клокотанием. Похоже было, что он вдруг подавился большим глотком воды.

Шура приподнялась и протянула к нему руки. И, чтобы не упасть от внезапного головокружения, он ухватился за них. Широкими зрачками он смотрел в ее блестящие, немигающие глаза и, повинуясь ее рукам, медленно опускался на край кровати.

Она заговорила, и теперь он узнал и ее голос.

— Что с вами? Не ждали?.. Рады? Нет!;. Ну, садитесь, успокойтесь... Вот здесь, рядом... А ты, розовый поросенок, подвинься... Или, нет. Вылезай совсем из кровати и одевайся... Пойди, закажи ужин... Мы будем, ужинать втроем! Правда, Евгений Николаевич, вы останетесь со мной поужинать? Ведь, никто не узнает... И я вас не задержу потом...

Шахов старался оттолкнуть ее и встать. Тогда она обвила его шею своими красивыми, голыми руками, длинными и холодными, прижалась к нему всем телом, нервным и напряженно-твердым, сухим, и стала шептать ему на ухо так, что дыхание ее щекотало и жгло его щеку.

— Останься!.. Я молю тебя, я приказываю тебе именем нашего прошлого... Именем нашей Жени, твоей дочери, именем обесчещенной тобой ее матери — заклинаю тебя... В первый и последний раз!.. Больше я тебя не побеспокою...

Шахов больше не противился. Упоминание о его ребенке, который, он знал, мог быть, должен был быть от него у Шуры, но о котором он никогда не думал, снова пришибло его, обессилило. Мысль о том, что эта женщина — мать его ребенка — может злоупотребить своим правом, — мысль о жене, о возможности скандала, огласки и как все это должно отразиться на его карьере — сковали его волю. Ледяные морщинки побежали по телу. И он, точно во сне, видел, как торопливо, конфузливо оделся приятель и слегка пошатываясь пошел заказывать ужин, чувствовал близко около себя тело Шуры и старался понять ее тайные желания.