Клодиус Бомбарнак (перевод Е. Брандиса, Н. Брандис)
Шрифт:
Из восемнадцати провинций Китая Чжили самая северная. Она состоит из девяти округов со столичным городом Пекином или «Шун-Тянь-фу», что значит «город первого ранга, повинующийся небу».
Не знаю, действительно ли эта столица повинуется небу, но законам прямолинейной геометрии — несомненно. Каждый из четырех городов, включенных один в другой, представляет собой квадрат или прямоугольник. В гак называемом китайском городе находится маньчжурский, в центре маньчжурского — Желтый, или Хуанчэн, внутри Желтого — Пурпурный город, или Тэиньчэн, то есть «Запретный» [104] . И в пределах этой симметричной планировки, окружностью в двадцать миль, насчитывается около двух миллионов жителей, в подавляющем большинстве китайцев, а также несколько тысяч монголов, тибетцев и татар.
104
Китайский и маньчжурский города составляли вместе Внешний Пекин — «Вайчжен» и были заселены трудовым людом. Наиболее благоустроенными были районы Внутреннего Пекина — «Нэйчэн», в которых селились власть имущие. Внутренний Пекин, в свою очередь, делился на две части: Императорский, или Желтый город, где находились правительственные учреждения, жили сановники и дворцовая челядь, и Запретный, или Пурпурный город, где находился дворец императора. В настоящее время весь комплекс дворцовых сооружений и храмов превращен в город-музей.
На улицах Внешнего города такая толчея, что мою коляску на каждом шагу подстерегает какое-нибудь препятствие: то группа странствующих торговцев, то тяжело нагруженные ручные тележки, то мандарины со своей шумной свитой. Настоящий бич китайской столицы — бродячие собаки, облезлые и паршивые, с бегающими глазами и оскаленной пастью. Они пожирают отбросы и набрасываются на иностранцев, которых узнают, видимо, по одежде. Счастье, что не иду пешком, и у меня нет никаких дел ни в Запретном городе, куда не пускают простых смертных, ни в Желтом, ни в маньчжурском.
Китайский город имеет вид прямоугольника, разделенного на две приблизительно равные части Большой улицей, которая тянется с севера на юг, а с востока на запад ее пересекает, также посередине, улица Ша-Хуа. При такой планировке нетрудно найти дом, где живет Зинка Клорк.
Наконец около полудня экипаж останавливается перед невзрачным домом, в котором, судя по вывескам, живут главным образом чужеземные ремесленники, снимающие здесь комнаты.
Комната Зинки Клорк на втором этаже, с окном на улицу. На дверях табличка: «Зинка Клорк». Стучусь. Мне отворяет весьма миловидная девушка. Кинко почти не преувеличил, назвав ее красавицей. Это стройная блондинка, лет двадцати двух — двадцати трех, с черными, румынского типа, глазами, и очень приветливым, улыбающимся личиком.
Разве она не знает, что Трансазиатский поезд прибыл в Пекин вчера вечером? Разве не ждет с минуты на минуту своего жениха?
И я, как злой вестник, должен уничтожить ее радость, прогнать эту милую улыбку.
Зинка Клорк очень удивлена, увидев на пороге незнакомого иностранца. И так как прожила несколько лет во Франции, то сразу же узнает во мне француза и спрашивает, чем заслужила такую честь.
Необходимо взвешивать каждое слово, чтобы не убить бедную девушку печальной вестью.
— Мадемуазель Зинка… — начинаю я.
— Как, вы меня знаете? — восклицает она.
— Да… Я приехал вчера Трансазиатским экспрессом.
Девушка бледнеет, ее красивые глаза затуманиваются. Не открылась ли проделка с ящиком? Может, Кинко пойман, арестован, брошен в тюрьму?..
Торопливо добавляю:
— Мадемуазель Зинка, благодаря некоторым обстоятельствам, я познакомился в дороге с одним молодым румыном…
— Кинко!.. Мой бедный Кинко!.. Его нашли? — лепечет она, дрожа от страха.
— Нет… нет, кроме меня, никто не знает… Я часто заходил к нему по ночам в багажный вагон, приносил еду… Мы подружились.
— Благодарю вас, сударь! Кинко вполне мог довериться французу. О, я вам так признательна!
Зинка пожимает мне руку.
Задача еще более осложнилась. Как осмелюсь теперь сказать ей правду?
— И никто больше не догадался, что в ящике сидит мой милый Кинко?
— Никто.
— Что делать, сударь? Мы не богаты. У Кинко не было денег на дорогу, и у меня их недостаточно, чтобы выслать ему. О, какая радость, что все кончилось благополучно! Он хороший обойщик и легко найдет здесь работу. И как только мы будем в состоянии возместить компании…
— Да… знаю… знаю…
— Ах, с какой радостью я заплачу за доставку моего милого Кинко!
— Да, за доставку… ящика…
— Теперь его уже не могут задержать?
— Нет… и после полудня, без сомнения…
Я решительно не знал, что говорить дальше.
— Сударь, — продолжает Зинка Клорк, — как только будут выполнены все формальности, мы обвенчаемся, и, надеюсь, не злоупотреблю вашей любезностью, если приглашу на свадьбу. Это было бы для нас такой честью…
— Да… разумеется… я это уже обещал моему другу Кинко…
Бедняжка! Нельзя больше оставлять ее в заблуждении, надо сказать всю правду, как она ни горька.
— Мадемуазель Зинка… Кинко…
— Просил вас предупредить меня о своем приезде?
— Да, мадемуазель… Но вы понимаете… После такого длительного путешествия он очень утомлен.
— Утомлен?
— О, не пугайтесь.
— Уж не болен ли он?
— Да… немного прихворнул.
— Тогда я иду… я должна немедленно увидеть его… Сударь, умоляю вас, проводите меня на вокзал!
— Нет, мадемуазель Зинка, это было бы неосторожно… Вы никуда не должны ехать.
Девушка пристально смотрит мне в глаза.
— Правду, сударь! Говорите только правду! Не скрывайте ничего! Что случилось с Кинко?
— Сейчас скажу… Я пришел к вам с печальной вестью.
Зинка Клорк готова лишиться чувств. Губы ее дрожат, она с трудом произносит слова.
— Значит, его нашли… все узнали… он в тюрьме…
— Это бы еще ничего… По дороге было крушение…
— Он умер!.. Кинко умер!..
Несчастная Зинка падает на стул — тут я опять употребляю китайский оборот речи — и «слезы льются у нее из глаз, как дождь осенней ночью». Никогда не видел ничего более грустного. Но нельзя же оставить бедную девушку в таком ужасном состоянии. Сейчас она потеряет сознание… Что делать? Как ей помочь?
— Мадемуазель Зинка… мадемуазель Зинка…
В эту минуту на улице поднимается сильный шум. Под самым окном слышны крики, возгласы, топот, возня, и среди общего шума выделяется знакомый голос.
Боже! Да это голос Кинко! Узнаю его!
Возможно ли это? Уж не рехнулся ли я?
Зинка Клорк срывается с места, бросается к окну, распахивая его.
У подъезда стоит телега, а рядом с ней полуразвалившийся ящик со знакомой надписью:
Ящик уже выгружали, когда на подводу налетела тележка. Он упал на землю, разбился… и Кинко выскочил, как чертик из коробочки, — живой и невредимый.
Я не верю своим глазам. Так, значит, он не погиб при взрыве?
Позже румын мне сам рассказал, как все произошло. Когда лопнул котел, силой взрыва его отбросило на полотно. Он довольно долго лежал, оглушенный ударом, потом очнулся и — бывают же чудеса на свете — убедился, что даже не ранен. Затем отошел в сторону и притаился, пока не представилась возможность вернуться в багажный вагон. А я тем временем уже успел там побывать и, увидев пустой ящик, решил, что Кинко стал жертвой катастрофы.