Чтение онлайн

из Чарльзтауна

в город зима: снег

лупит по лицу, мост

открыт всем ветрам. Минус 15

на айфоне. Бостон в январе – не лучшее место для ленивых прогулок.

В Чарльзтауне мерзнут цветастые деревянные избы, на большой земле – жмутся друг к другу за витыми изгородями английские домины коричневого кирпича. До заиндевевшей истории Нового света – четыре часа китайским автобусом из Чайнатауна. Петербурга и в проекте не было, когда здесь открылся Гарвард.

Нет, до Симфонического зала пешком я отсюда точно не дойду. В метро немедленно. Не в последний раз гуляю – резных дверей, европейских кафе, вздернутых английских профилей настороже («стой, кто идет?») мне дали сегодня вдоволь. Вернусь летом.

Я могу сколь угодно себе врать, что трясся четыре часа по заснеженному хайвею из Нью-Йорка ради патриотической Тропы свободы и гарри-поттеровских кварталов Кембриджа. Даже Тонарм, посадивший меня с утра в китайскую таратайку, не поверит, что это из туристических побуждений: с ним-то у нас одинаково головы устроены. Это Аманде можно рассказывать. Я знаю, что мерзну здесь ради того, чтобы добраться до таунхауса у Симфонического, где под дверью сидит в снегу лилово-черный пупс: черные искусственные цисты у пупса в ногах и Аманде звонить один раз. А я – пальцы на морозе в звонок попадают не сразу – позвонил дважды.

– Ты так и будешь стоять? – строгий взъерошенный старец хорошо бы смотрелся в «Твин Пиксе».

– Здрасте, – бормочу я.

Почему у него в руках павлинье перо?

– Это ко мне, – кричит со второго этажа низкий голос. Обладательница контральто спускается по скрипучей лестнице, тянет меня за руку наверх два или три пролета туда, где камин освещает зловещий кукольный дом, брошенная на деревянный пол медвежья шкура прикрывает черную пустоту трещин, а за бесконечной стеной пыльных книг наверняка есть потайная дверь – не в страну чудес, так, на худой конец в голову Джона Малковича. В лофте под остроконечной крышей – черное-черное пианино с подсвечниками на передней панели. Вот про кого мне рассказывали страшную историю в детском саду. Здравствуйте, много о вас слышал.

Оформлять альбомы The Dresden Dolls Аманда Палмер могла бы не выходя из своего дома. Только камеру в руки и на спуск нажимай. Я был уверен, что она – раненый зверь, массивная самка, скрывающая крупные черты под гримом кабаре – все как на сцене. Я дурак. Она красавица.

Аманда закутывается в куртку, мы сворачиваем из заколдованного дома за угол – обедать.

– Равиоли будешь? – спрашивает Аманда. – Ресторан итальянский.

Я терроризировал всех, кто работает на Аманду, три года – с тех пор как застал ее на Роскильде и понял, что не видел концерта сильнее. За три года, добавившие к моей истории еще тысячу концертов, статус-кво не изменился. И не для того ли я в этот клуб ввязался, чтобы привезти The Dresden Dolls? Дремучее меломанство – стучать телеграммы агенту, менеджеру, артисту, поздравлять друг друга с праздниками, не пробалтываться журналистам, что барабанщик Брайан, без которого The Dresden Dolls не бывает, едет в тур с Nine Inch Nails, и покорно ждать снова. Всего-то три года. Промоутеры ждут годами, если не десятилетиями. У меня нет десятилетия в запасе. Мне нужно успеть. Вместо концерта – получил приглашение на обед.

– Альбом выйдет весной, – проводит Аманда пальцем по нарисованной витой брови. – Значит, в августе у меня будет промотур в Европе. До тех пор, где-то в мае, я должна навестить друга в Берлине, но это будет зависеть от того, не придется ли заниматься связками. У моего врача есть ряд вопросов к моим связкам, ха!

– То есть, возможно, – осторожно уточняю я, – если будет складываться, май или август?

– Обязательно, май или июль – август! Мы слишком долго говорим про Москву, не так ли, ха?

Будильник. Конец послеобеденной дреме. Надо наконец купить вентилятор – плюс 33 на сковородке Тверской невыносимы.

Сегодня 18 июля 2008 года. Ни мая, ни августа не было и не будет. Сначала подвели связки, потом отменился промотур. Обычная текучка. Я отправлю Аманде открытку к Рождеству, больше ей пока писать мне не о чем.

Я ушел из клуба «Икра» неделю назад. Бросил в сумку папки контрактов, автограф на листе: «Amon Tobin. Soldout», записку завскладом: «Нина, нужно срочно найти костный мозг», стопку не дождавшегося своего часа в оранжевом зале оранжевого винила. Олейников был наверху, на концерте «Аквариума»: обойдемся без торжественных прощаний, не в Сибирь уезжаю. «Аквариум» не последний, надеюсь: я так и не дошел до зала, застегнул сумку, помахал рукой новому ассистенту, пожал руку Жене Малышу и прыгнул в машину.

Все афиши с автографами, журнальные вырезки, сет-листы за два года оставил Олейникову. Это принадлежит клубу.

Олейников наверху внимал БГ Тем временем внизу менеджеры выбросили за пятнадцать минут архив клуба «Икра». Убрались ко въезду в офис нового руководства. По правде сказать, офис был порядком захламлен.

На кой открывать клуб, городить огород, лезть со своим уставом в чужой монастырь, прикрываясь д'Артаньяном, с этой вот протестантской упертостью талдычить мирному населению про какие-то западные клубы и каких-то артистов, которые, кроме тебя и твоих нездешних друзей, нужны трем инвалидам, – если ты просто надеялся послушать Аманду Палмер, или кого там еще ты надеялся? Билет купи, лети и слушай.

Колониальный театр – индульгенция безобидному дилетантству.

18 июля.

День сурка.

Анечка встречает пятичасовой утренний из Берлина – саундчек у французов в семь утра, у датчан в восемь, с американцами по-прежнему неясно, в одиннадцать сцена открывается; я строго-настрого запретил Ане ждать предрассветную электричку до Шереметьево в баре в Столешниковом переулке.

Аня живет в пампасах на Щелковской, надо где-то пару часов скоротать. Я ей не папа и не бойфренд – и я категорически против баров. У нас завтра здоровенный фестиваль на десяток групп, последний, ударный проект, впереди за которым – ничего. Мы зарылись в графиках прилетов и вылетов, мы не спим несколько дней (и не предвидится), у Ани работы – по горло. Нечего стесняться, вот тебе моя кухня, мой чайник, холодильник, душ и пена для ванны. Лучше здесь эти полтора часа провести, чем на террасе соседнего бара, уродливым зубом разрезавшего Столешников пополам. Модный бар принадлежит дизайнеру Симачеву. Каждый квадратный метр брусчатки приносит прибыль: метров оттяпано – раззудись плечо. Если смотреть изнутри, так совсем и не уродство. А какое модным дизайнерам дело, как оно там выглядит снаружи? Бабушек, которые ходили по своему Столешникову за кефиром, давно здесь нет.

Мне тоже нет дела.

Просто я против, чтобы девочка в одиночку в четыре часа утра по Москве гуляла. Про электричку – понимаю, все хотят въехать в оторванный от цивилизации аэропорт на свежеперекрашенной советской электричке. Это как посмотреть программу «Сельский час» на плазменном экране в 3D Экспириенс. Только ж, правда, чем в баре пережидать, почитай лучше до электрички книжку у меня на кухне. Передохни, не лети.

Открытие главной сцены в одиннадцать.

Прощание в морге в девять.

В три ночи мимо меня будут проезжать Капа с Марой, я им билеты обещал на фестиваль. В стопке билетов – записанный рукой Мэтта телефон берлинского юриста. Это откладываем в сторону. В четыре лягу на пару часов. А что, уже три? Так, вот тебе, Аня, чайник – а я ботинки надвину и вернусь через двадцать минут.

Маленькая красная машина тормозит у магазина «Москва». Какие вы красивые, – раздвигаю губы в улыбке.

– Это не мы, это временный ковчег, мы в ремонте, – смеется Мара. – Ты совсем замучен, да?

– Да нет, вполне себе, не первый день замужем. Отвлекающие факторы. Но автопилот работает. Заходите завтра обязательно, – протягиваю контрамарки.

– Угу, конечно! А мы с концерта едем – парилка как в бане, душа нет, мечтаем наконец добраться домой.

– Акустика?

– Электричество сегодня было. Слушай, – спохватывается Мара, – а у тебя пластинка-то есть?

– Нет пока.

– Так держи, – Капа проворно достает из сумки черно-белый фотоальбом. Диск внутри.

– Спасибо!