Чтение онлайн

Я не чувствовал ничего настолько реального, как это, долгое, блядь, долгое время. Гораздо дольше, чем я провел в этой клетке. Гораздо дольше, чем мог вспомнить. Но вот она здесь, дразнит и провоцирует меня способами, которые я не мог предсказать, и вызывает больше эмоций, чем я испытывал за все время, которое мог вспомнить.

Чувствовали ли она опасность, витавшую между нами? Могла ли она чувствовать, как она гудит вокруг нее, лаская ее тело и заставляя его дрожать и жаждать меня так же, как я жаждал ее? Поняла ли она уже то, что было так болезненно очевидно для меня? Что она была мухой в моей паутине, а я поймал ее и собирался ввести в ее вены свой яд, который навсегда отметил бы ее как мою.

Я мог.

Я мог учуять это, попробовать на вкус, прочувствовать, предвидеть.

Она была моей, так или иначе. Mi presa (Прим. Пер. Испанский: Моя добыча). Я чувствовал, как она сдастся мне, впитывал момент, когда она сломается, а затем я разрушу ее настолько основательно, что после этого она уже никогда не станет прежней.

В эти дни я был немногословен, но действия все равно говорили громче. И когда придет время действовать, эта маленькая chica (Прим. Пер. Испанский: Малышка) даже не поймет, что ее настигло.

Я проснулась на самых мягких простынях, на которых когда-либо спала, и застонала, потянувшись всем телом на огромной кровати. За всю свою жизнь я никогда не лежала в такой большой и удобной постели. Конечно, я была пленницей в подвале и, вероятно, скоро умру, и бла-бла-бла. Но прямо сейчас я была на седьмом небе, а я давно научилась жить моментом. Потому что все хорошие моменты обычно длились недолго, и я любила выжать из них максимум удовольствия. Я не собиралась думать о том, что меня сегодня потащат в ту комнату для убийств и распотрошат, как банан на разделочной доске. Это проблема будущего.

Я села, стянув одеяло и проверила свою рану на ноге. Кожа уже сросталась, крови и сочащихся выделений больше не было, но синяк вокруг нее теперь переливался всеми цветами радуги. Я наклонилась, чтобы поцеловать ее, чтобы она побыстрее зажила, затем встала с кровати, дрожа ступила на холодный пол и направилась к маленькому шкафу, чтобы взять одежду, бросив быстрый взгляд на Матео, который спал, свернувшись калачиком на полу. Выглядело это крайне неудобно. Надо бы дать ему подушку или что-нибудь еще.

Спать на земле никогда не было весело. Ближе всего к комфортному сну на улице я была в тот раз, когда нашла привязанный одинокий воздушный шар в форме цифры пять. Он просто болтался там, словно у него не было друзей во всем мире, весь блестящий и розовый. Я отрезала его от руки ребенка, к которой он был привязан, и убежала с ним, чтобы освободить, но потом на меня напала армия крошечных детей, одетых как принцессы и все такое прочее. Мне пришлось быстро удирать через надувной домик, и я разрезала его своим перочинным ножом по пути, сбежав через заднюю стенку и захватив с собой всех маленьких зверьков, которые были внутри. Этот воздушный шар служил лучшей подушкой почти три недели, прежде чем сдулся. Я организовала похороны и пригласила всех бродяг с моста прийти. Но никто из них не пришел. Потом собака нагадила на его могилу, пока я произносила свою речь. Я скучала по тому шарику.

Я взяла одну из своих подушек и просунула ее через решетку для Матео, а затем направилась в ванную, чтобы сделать утренние дела и почистить зубы. Это было куда лучше, чем какать в кустах, пока Вонючка Джим пытался украдкой заглянуть в мою анальную дырочку. Я заточила кончик своей зубной щетки только по этой причине, но моя новая зубная щетка была гладкой и закругленной, не предназначенной для отпугивания бродяг-извращенцев. И да, я чистила зубы, пока какала. Подобные вещи лучше всего делать одновременно, чтобы сэкономить время на случай нападения.

Я снова приняла душ, просто чтобы насладиться горячей водой и ароматом всех этих вкусных средств на коже, затем вытерлась и переоделась в свежие спортивные штаны. Потом я достала карандаш, который спрятала в кармане своих вчерашних штанов, и провела пальцем по кончику, который теперь был испачкан кровью Матео.

— Ну, привет, маленький поножовщик, как поживаешь сегодня?

Я вышла из ванной, и Матео впился в меня взглядом. Он сидел на деревянной скамейке, упершись локтями в колени, а его лицо было скрыто в тени. Снова. Ему нравилось наблюдать за мной, но он до сих пор не произнес ни слова. Он просунул подушку обратно через решетку, явно отказываясь от нее.

— Доброе утро, тебе не нравится твоя подушка? — спросила я, но он ничего не ответил. Хотя это было нормально. Мне было что сказать за нас обоих. — Там, на полу, наверное, больно и холодно. Найл иногда разрешает тебе спать в кровати? Думаешь, нам придется иногда делить ее? Ты умеешь делиться? Я вот не очень. У меня нет братьев или сестер. А у тебя? — Я подняла брови, но он не ответил ни на один из моих вопросов. Ни на один. И дело было не в отсутствие языка, ведь вчера он вовсю облизывал меня своим язычком, так что в чем же дело? — Ну, может быть, ты когда-нибудь научишь меня делиться, если захочешь. Полагаю, теперь это пространство принадлежит нам обоим. Но мне нравится спать в постели одной. Но я также думаю, что ты выглядишь таким грустным там, на полу, так что если захочешь разделить ее, когда Найл выпустит тебя, думаю, я буду не против. Ты любишь обнимашки? Меня никогда никто не обнимал, кроме папы. Он умер, знаешь? Ничего страшного, это было давно. Но это случилось в мой день рождения, так что это было… травматично… У тебя есть папа? — он моргнул, и я решила принять это за «может быть». — В любом случае, мне немного любопытно насчет объятий. Думаю, мне бы понравилось. Это мило, когда я вижу, как пары делают это на улице. Но проблема в том, что я не люблю, когда ко мне прикасаются. — Я посмеялась над собой. — Глупо, правда? Мне действительно стоит это преодолеть. — Я взяла подушку с пола и положила ее перед его клеткой, пока он просто смотрел на меня.

Здесь, в углу, все еще было безумно темно, но когда я села, сюда попало больше света с «хорошей» стороны комнаты, и я смогла лучше разглядеть его лицо. На него было… приятно смотреть. Имело ли это смысл? Его кожа была самого восхитительного оттенка коричневого, такого теплого, что заставляла меня думать о солнечном свете и сангрии. Однажды я видела такую в журнале с рекламой отпуска в Мексике. Он был похож на парня, который загорал на той фотографии, с черными как смоль волосами, гладкими и блестящими, но в то же время достаточно длинными, чтобы заправлять их за уши. Его челюсть была покрыта густой темной бородой, которая выглядела приятно колючей, а его огромное тело напоминало обнаженную статую, под которой я однажды спала возле музея. На табличке было написано, что это статуя Адониса, хотя на мускулистом теле Матео были шрамы, а у статуи все было гладким. В темноте было трудно разглядеть многие детали, но казалось, что у него был большой крест прямо в центре груди, не как татуировка, а скорее как будто его выжгли там давным-давно. Его член не торчал наружу, и я подумала, был ли он таким же маленьким и сморщенным, как у той статуи. Боже мой, если прочитать Адонис задом наперед, разве не получится Матео? Не может быть, чтобы это было совпадением.

Мой взгляд опустился между его бедер на смятую ткань его спортивных штанов, в поисках доказательств того, что у него был крошечный член. Я вообще была очень любопытна в отношении членов, но, судя по всему, просить парней показать свои члены было равносильно тому, что они пытались заставить тебя потрогать их и помахать ими перед твоим лицом. Я могла поблагодарить Долговязового Боба за эту психологическую травму, и из-за него я не попросила Матео показать свой член. Урок усвоен.

— Могу я открыть тебе секрет? — Я прикусила губу, и он нахмурился, изображая любопытство, но по-прежнему не отвечал. Я решила, что он не возражал. — У меня полно фантазий о том, что, как мне кажется, я хотела бы делать. Некоторые из них совсем банальны. Например, держаться за руки. Насколько мило держаться за руки? — Я сцепила пальцы вместе, чтобы показать ему. — Вот так. Не как родителей. Вот так я хочу держаться с кем-нибудь за руки. Думаю, это было бы приятно, верно? Но у меня есть проблема. И это действительно большая проблема, из-за которой я не могу попробовать это ни с кем. — Я еще больше понизила голос, и, клянусь, он наклонился чуть ближе, чтобы расслышать мои следующие слова. — Люди ужасны. Я не встречала ни одного хорошего человека с тех пор, как умер мой отец. Он был добр ко мне, но, возможно, был козлом по отношению к другим людям. Я не совсем уверена. Надеюсь, что нет. Моя мама была стопроцентной, без тени сомнения, сукой. Она сбежала с Эстебаном. — Я подняла руку и стерла его имя со своего языка, размазав его по ладони. Фу. — В любом случае, с тех пор, как умер папа, я встречала только плохих людей. Они делали мерзкие вещи или пытались их делать. Не волнуйся, я убила некоторых из них. Хотя и не всех… — Я содрогнулась, подумав о психиатрической больнице «Иден-Хайтс», в которой меня заперли. — Я попала в дом для психов после того, как убила нескольких человек. Разве не забавно, что тебя сажают за то, что ты зарезала людей, которые разрушили твою жизнь? Мне это кажется несправедливым. Разве нам не позволено убивать тех, кто причинил нам боль? Закон этот глупый. Вот почему я не обращаю на него внимания. Как бы то ни было, Мистер Судья со мной не согласился, когда я сказала ему, что имею право убивать монстров, и отправил меня на специальное обследование, где мир решил, что я сумасшедшая. — Я почувствовала, как жар прилил к щекам, когда снова встретилась взглядом с Матео, пытаясь понять, что он думает об этом. Людям не нравилось слово «сумасшедшая». Мне оно тоже не нравилось. Оно делало меня «другой». Изгоем, который не вписывался в нормы общества. Забавно, но «нормальность» — это концепция, в которую все так старались втиснуться, чтобы не выделяться, в то время как я всегда хотела сиять ярче всех норм и быть уникальной. Миру это не нравилось. Странность пугала людей. Я пугала людей. Но это казалось их проблемой, а не моей.

— Когда люди тебя боятся, они хотят, чтобы ты исчез, — сказала я Матео мрачным тоном. — Они хотят, чтобы тебя закопали глубоко-глубоко под землей, где они не смогут тебя видеть. Туда, где им не придется беспокоиться о том, что ты влезешь в их жизнь и создашь им неудобства. Поэтому они поместили меня в комнату с мягкими стенами и кормили меня наркотиками, от которых у меня помутился рассудок. — Я протянула руки и обхватила решетку, пристально глядя на него. — Знаешь, что делает с людьми власть над другими? Она делает их плохими, Мертвец. Потому что никто не смотрит, — прошептала я, оглядываясь через плечо, как будто могла почувствовать на себе ужасный, сверлящий взгляд старшей медсестры. Затем я снова посмотрела на Матео и обнаружила, что он хмурится. — Они заставляли меня чувствовать себя маленькой, как и всех в том месте. Крошечными пылинками, которые ни для кого ничего не значат. — Во мне поднялся гнев, когда я подумала об этих ублюдках, и особенно о мадам Люсиль, которая была старшей в моем отделении. Ей нравилось заставлять меня корчится, плакать и страдать. Ей нравилось заставлять всех пациентов делать это, когда у нее появлялась такая возможность. — Я перестала принимать таблетки, сумела прятать их под языком и выплевывать. Я вырезала маленькую дырочку в матрасе и складывала их туда, чтобы вернуть себе рассудок. Может, я и сумасшедшая по меркам мира, Мертвец, но мой разум все еще принадлежит мне. Мне нравится быть собой. Эти таблетки лишили меня себя. Они душили меня, как если бы я уже была мертва. Так что я пришла в себя, пробудила свой разум и тогда увидела реальность ада, в котором я находилась.